Знакомая приемная. Молодой адъютант-майор в парадной форме (ага, уже не тот, что был у Кавулу) столь безукоризненный и чистенький, что его хотелось завернуть в целлофан, чтобы ненароком не испачкался. Словно сошел с какого-нибудь армейского плаката (они, в принципе, во всех армиях мира одинаковы). Адъютант распахнул высокую резную дверь, вытянувшись в струнку так, что на миг послышался хруст.
Мазур долго шел по зеленой с красной каймой ковровой дорожке. Он прекрасно знал этот кабинет, не раз бывал здесь по службе и орден получал здесь: повсюду дурная роскошь, золоченая лепнина и причиндалы из чистого золота, резные панели из самых драгоценных пород дерева, разноцветный мрамор, яшма, еще какие-то не дешевые поделочные камни, картины — подлинники европейских старых мастеров, хрустальная люстра. А что до размеров — можно устраивать строевые учения роты или давать дворцовый бал. Точности ради нужно добавить, что Кавулу тут ни при чем — кабинет ему достался в наследство от предшественников.
Мозес Мванги, Булу Мванги, неспешно поднялся — в том же белоснежном костюме, без единой регалии, опирается на памятную трость с резным набалдашником из слоновой кости в виде какого-то африканского истуканчика и длинным клинком внутри, виденным Мазуром своими глазами.
Легендарный старикан кивнул, вновь сел за огромный стол с позолотой и показал Мазуру на кресло.
— С вашего позволения, я пока постою, — сказал Мазур.
Поставил на стол небольшую спортивную сумку, расстегнул молнию и принялся аккуратно выкладывать на темное полированное дерево, в котором отражался не хуже, чем в зеркале, угловатые мешочки с алмазами, расставляя их в шеренги по пять.
— Вот, — сказал он, закончив и усевшись. — До единого карата, ничего не пропало.
Покрытая твердыми морщинами физиономия старика осталась бесстрастной. Он, видимо, тронул кнопку ниже уровня столешницы — бесшумно возникший в кабинете адъютант внес серебряный поднос — бутылка отличного «Наполеона», позолоченные стопочки, подобающая закуска. Вот кем Булу Мванги никогда не был, так это трезвенником (но меру знал всегда), да и женский пол вниманием не обходил — даже сейчас кружили достоверные слухи про него и молодую связисточку из дворцового узла связи (и то, и другое в Африке компроматом не считалось, и не давало противникам Мванги никаких козырей).
— Я думаю, вы не из тех, кому нравятся долгие прочувствованные благодарности, — сказал Мванги, ловко наполняя стопочки. — Поэтому просто скажу: спасибо. Дело даже не в тех потерях, которые понесла бы государственная казна, — он скупо усмехнулся, — но еще и в том, что разрешилась нешуточно терзавшая меня загадка… Не сочтите за похвальбу, но я умею разбираться в людях — когда-то от умения мгновенно распознать человека зависела жизнь… Я прекрасно помнил, как у вас прямо-таки лицо перекосило от брезгливости, даже отвращения, когда я хотел выписать вам чек за молчание. По всему, такой человек, как вы, не должен был взять алмазы. И тем не менее вы объявились с ними в столице далеко не сразу… Ну что ж, теперь загадка разрешена… правда, не до конца, — он окинул Мазура цепким, пытливым взглядом. — Я не верю, что вы колебались. И у меня есть подозрения, что ваше затянувшееся отсутствие вызвано тем, что велась какая-то другая игра, о которой я представления не имею…
Мазур посмотрел ему в глаза:
— Если и были какие-то игры, вашей страны они не касались нисколько. И уже закончены. Слово офицера.
— Насколько я помню, мы с вами из тех старомодных типов, что верят честному слову… — сказал Мванги. — И хорошо, что не всегда эта вера, нас, что приятно, подводит… Что это?
Мазур положил перед ним вынутый из бумажника чек Кавулу на двести тысяч долларов и сказал:
— Это то, что мне не хотелось бы оставлять у себя…
Мванги изучил взглядом красивую бумажку в какие-то секунды. Тихо сказал:
— Вот теперь я в некотором недоумении. Понятно, что такой человек, как вы, не взял бы алмазов. Но тут другое дело. В конце концов, чек вам президент выписал сам, и вы спасли ему жизнь… Я понимаю, что вы хорошо все обдумали. Разрешите нескромный вопрос: у вас не было колебаний?
— Честно говоря, были, — сказал Мазур. — Но недолгие и слабенькие.
Я не бессребреник, у меня есть семья… и никаких доходов, кроме жалованья. Но, понимаете ли… У нас с давних времен ходит поверье, что грязные деньги счастья не приносят. А чистые деньги у Кавулу в последний раз были очень давно — его жалованье, когда он был преподавателем математики в геологическом колледже…
— Понятно. У нас такое поверье тоже есть. Значит, вы ничего не получили?
— Ну отчего же, — усмехнулся Мазур. — Звезда Свободы первой степени! Вот ее я как-то не считаю грязной — в конце концов, это не ворованное золото, официальная государственная награда.
— Вернее, с завтрашнего дня — просто полтора фунта золота, — сказал Мванги с веселыми огоньками в глазах. — Мы ее упраздняем, ее и еще парочку орденов, точно так же ставших несколько одиозными. Учреждаем парочку других, поскромнее…
Честно говоря, детством попахивает, подумал Мазур. Всякие награды имеют со временем склонность становиться одиозными…
— Закажете себе красивый портсигар, — сказал Мванги. — хоть что-то. Ну, а я, со своей стороны… Все, что могу.
Он вынул из стола небольшой прямоугольный бланк с печатным текстом, виньетками и каким-то рисунком слева, взял авторучку, быстро написал два слова в пустой графе, приложил небольшую печать (оттиск оказался круглым и зеленым), придвинул Мазуру:
— По-моему, я правильно написал ваше имя?
Мазур едва не присвистнул. Слева овал, в котором изображен кулак, сжимающий автомат (родимый ППШ, из которого Мазуру однажды все же удалось пострелять), по сторонам классические фасции, ликторские связки прутьев с воткнутыми в них топорами. В свое время фасция была эмблемой итальянской фашистской партии — но, с другой стороны, она и сегодня красуется на гербе Французской Республики, и убирать ее французы как-то не собираются. Три незнакомых Мазуру буквы местного алфавита вверху. Короткий текст на трех местных языках и английском. Знак «Старый партизан», номер двести четыре…
— Вот уж чего я совершенно не заслужил… — сказал Мазур искренне. — Меня тогда и близко не было по причине крайней юности…
Мванги, почти не опираясь на трость, вышел из-за стола и, встав лицом к лицу с Мазуром (тот успел подняться), открыл синюю коробочку, ловко приколов на левый лацкан Мазурова пиджака тот самый знак, в отличие от Звезды Свободы и нескольких других здешних регалий, выполненный крайне скромно — сталь и двухцветная эмаль.
— Мне лучше знать, кто и что заслужил, — сказал Мванги, вернувшись за стол. Наполнил чарочки, на миг отвел глаза. — Был один человек, заслуживший десяток таких знаков. Мы из одной деревни, в отряд уходили вместе, нас пытали в одном подвале… Мы его расстреляли позавчера — там было не просто фантастическое казнокрадство, но и кое-что гораздо похуже. Знаете, с бегом времени не все выдерживают искушения…
— Я знаю, — сказал Мазур. — Сталкивался…
— Ну вот… Конечно, официально он погиб в автомобильной катастрофе. Может, я поступил дурно, но пусть уж люди не знают, что человек из нашего учебника истории оказался… И без того вокруг столько грязи… Быть может, вы понимаете?
— Конечно, — сказал Мазур без выражения. — Я вас прекрасно понимаю, Булу Мванги…
Он вспомнил Эль-Бахлак, пьяного до остекленения Лаврика, услышанное за минуту до его появления печальное известие об убийстве террористами некоего советского генерала (передававшего на сторону поступившее для местной армии оружие, о чем знали считанные люди). Вспомнил успевшего выстрелить себе висок легендарного генерала Санчеса, тоже человека из учебника новой кубинской истории. И повторил:
— Понимаю…
Мванги, глядя куда-то вдаль, протянул:
— Тридцать с лишним лет назад все казалось проще. Достаточно добиться свободы…
Ну да, подумал Мазур. Все по классикам, которых Булу Мванги никогда не читал: бунтовщики были молоды, им казалось, что одной лишь свободы достаточно, чтобы уподобить раба Богу…
