Пиранья. Компиляция (СИ) - Бушков Александр Александрович

Документы проверяли тщательнейшим образом – что у Мазура, что у майора Юсефа, который здесь бывал по десять раз на дню и должен быть известен всем и каждому. Процедура поневоле производила впечатление и свидетельствовала, Мазур оценил, о неплохой натасканности. Ни следа пресловутой восточной расхлябанности.

Вторая проверка, ничем первой не уступавшая, произошла у главного входа. И тем не менее в вестибюле документы пришлось еще раз показать – на сей раз просто предъявить.

– Обстановка сложная, товарищ Мазур, – сказал Юсеф, словно бы извиняясь. – Заговоры, происки, измены…

– Понятно, – кивнул Мазур.

Внутри он увидел ту же картину, что и в прочих роскошных некогда резиденциях, занятых новой властью: вся движимая роскошь тщательно изничтожена, стены увешаны лозунгами, плакатами и портретами. Единственное отличие, пожалуй, заключалось в том, что добрая половина плакатов была ему решительно незнакома. На улицах они никогда не встречались, предназначались, надо полагать, исключительно для внутреннего употребления. Здешние плакатные добры молодцы, белозубые и широкоплечие, были, как на подбор, не улыбчивыми, а суровыми, озабоченно хмурившимися. Они не воздевали патетически рук, никому не указывали путь в светлое будущее. Наоборот, как один, занимались суровым мужским делом: кто сверкающим мечом перерубал шеи омерзительному многоголовому чудищу; кто, цепенея от напряжения, напрягши мускулы, душил пузатых гнусных типов, у которых из всех карманов торчали пачки долларов, пистолеты, удавки и кинжалы; кто разгонял винтовкой с примкнутым штыком полчища опрометью разбегавшихся злобных гномиков, не достававших стражу революции и до колена. Правда, и здесь за спиной у каждого чудо-богатыря непременно вставало классическое, идеологически выдержанное солнышко, ощетинившееся лучами, как дикобраз иглами. Специфика службы, подумал Мазур, все логично и объяснимо…

Юсеф уверенно повел его куда-то вниз длинными переходами, кривыми лестницами, объясняя на ходу:

– Прежний хозяин был не просто скряга, а еще и параноик. Богатства он скопил на девять жизней – и всегда боялся грабителей патологически. Выкопал огромные, запутанные подвалы, мы в свое время убрали уйму хитрых ловушек – то плита под ногами провалится, то сверху упадет решетка с остриями… Один товарищ погиб, троих ранило, прежде чем все это отыскали и сломали… Потом многое перестроили, конечно…

Мазур и сам это видел – подземелья уже не напоминали извилистые лабиринты, повсюду свежая кирпичная кладка и, аккуратными шеренгами – двери камер с классическими «волчками», огромными запорами и висячими замками. Под потолком светили тусклые лампочки, воздух был тяжелый, спертый, жаркий и душный. Чуть ли не через каждые десять метров устроены ниши, и в них неподвижно застыли автоматчики с теми же шевронами на рукавах. Под потолком крутились вентиляторы, но их было маловато.

Тр-рах!!!

Мазур успел вовремя отшатнуться – иначе могла бы чувствительно треснуть по лбу внезапно распахнувшаяся железная дверь, грохнувшая в бетонную стену так, что полетела крошка. Изнутри с диким воплем вырвалось нечто отдаленно напоминающее человека – растрепанное, в обрывках одежды, красно-липко-влажное, рухнуло на пол и поползло, не видя куда. А следом выскочили двое в расстегнутых, с закатанными рукавами рубашках, усатые, вспотевшие, деловито-разъяренные – и, как ни в чем не бывало, кинулись следом, полосуя ползущего в две нагайки, а он орал, орал…

Послышалась резкая команда на арабском, кнутобойцы выпустили повисшие на запястьях орудия производства, наклонились, подхватили ползущего за щиколотки и с большой сноровкой ногами вперед втянули назад в камеру, оставив на затоптанном бетонном полу темный след.

Из камеры вышел генерал Асади, в безукоризненном мундире, застегнутый на все пуговицы, притворил за собой дверь и преспокойно сказал:

– Здравствуйте, товарищ Мазур, я очень рад, что вы пришли… Пойдемте?

Из камеры по-прежнему доносились хлесткие удары и вопли. Изо всех сил стараясь держать бесстрастное выражение лица, Мазур зашагал вслед за генералом в дальний конец коридора, не в силах поначалу превозмочь дикую, иррациональную волну страха – показалось на миг, что его здесь самого сейчас запрут, и никогда в жизни света белого не увидишь… Справиться с этим заскоком удалось не сразу…

Генерал бросил что-то Юсефу и тот остался в начале длинного тупика. Тупик этот тянулся метров на тридцать – сплошные серые стены – заканчиваясь железной дверью. Привычно ее распахнув, Асади вошел первым, гостеприимным жестом пригласил Мазура.

Комната со сводчатым бетонным потолком была залита приятной прохладой – судя по перемещениям воздуха, ее исправно проветривал и охлаждал хороший кондиционер. Никаких палаческих приспособлений Мазур не усмотрел – только стол, несколько стульев и высокий сейф, очень современный, из супернадежных.

Асади достал бутылку виски, два невысоких пузатых стаканчика, насыпал позванивающие кубики льда. Мазур уселся, повинуясь очередному гостеприимному жесту, взял стакан и механически отпил. Прислушался: нет, вопли сюда не долетали.

– Этот кабинет я специально проектировал, – сказал Асади. – Ни один внешний звук сюда не долетает – а там, где остался на страже Юсеф, невозможно услышать ни слова, здесь произнесенного… Естественно, три раза в день комнату проверяют на микрофоны. Мы можем говорить, ничего не опасаясь… – он поднял на Мазура усталые глаза. – Вы видели… Вы наверняка считаете наши методы варварскими? Плети, сапоги под ребра и прочее…

– Хотите честно? – сказал Мазур. – Я не знаю…

– Только та революция чего-то стоит, которая умеет себя защищать. Вы не помните точно, кто это сказал, Ленин или Дзержинский?

– Не помню.

– Но кто-то из двоих, это точно, – сказал Асади. – Да, согласен, на взгляд советского товарища все это, – он кивком показал в коридор, – может показаться… излишним зверством. Простите за откровенность, но во времена вашей юной революции у вас наверняка разговаривали с контрреволюционерами немногим мягче… Я знакомился с кое-какими источниками. Что поделать, наша революция молода, очень молода, совсем молода. А эта сволочь, – он снова показал в коридор, – между прочим, из той группы, что заложили на рынке три бомбы. Одну мы обезвредить успели, две взорвались. Восемнадцать убитых, в том числе дети. Кое-кто из группы до сих пор остается на свободе. И нельзя упрекать человека, которому приходилось собирать в брезент куски детских тел, если он берет плетку, а не пробует насквозь культурные психологические подходы.

Он ни в малейшей степени не пытался оправдаться – попросту вводил Мазура в курс дела, высказывал свои мысли, и только. Мазур молча сделал пару глотков.

– Вы знаете, товарищ Мазур, я родом из приморской деревни, – сказал Асади тихо, доверительно. – У нас в семье, да и вообще в деревне были рыбаки – но больше все-таки ловцов жемчуга. Мой отец и три его брата были жемчуголовами. Это только в голливудских фильмах ловец жемчуга выглядит романтично. В реальной жизни работа эта тяжелая, опасная, если добавить, что испокон веков наши люди погружались без всяких аквалангов… Понимаете, должно быть? Вы специалист…

– Понимаю, – кивнул Мазур.

– Вот так… Жемчуголовы долго не жили, а если им везло, многие на всю жизнь оставались с подорванным здоровьем. Но я не о том. Добыча жемчуга самим ловцам достатка не приносила – большую часть жемчуга по праву владельца земли и воды забирал амир. Вот я и хочу вам рассказать про амира. Он приезжал с большой помпой – дорогие европейские собаки в золотых ошейниках, пара ручных гепардов на золотых цепочках, сильная охрана… Эти головорезы выглядели чрезвычайно картинно: патронташи крест-накрест на груди, револьверы без кобур заткнуты за кушаки, как и ножи без ножен, парочка щеголяла с вовсе уж музейными копьями. Это они делали специально, понимаете? Чтобы все было напоказ, чтобы подавлять и запугивать… – он смотрел куда-то сквозь Мазура, голос зазвучал тише, отрешеннее. – Мы, конечно, были мусульманами, но происходили от пустынных наездников, «песчаных племен», а там свои обряды, кое в чем отличающиеся от догм ислама… Наши женщины не носили паранджи – так, чисто символически закидывали с плеча на плечо нижний край платка, даже подбородок не закрывался… Наши женщины были очень красивы – молодые, я имею в виду, пока их не смяла тяжелая жизнь… Вся деревня обязана была собираться, когда приезжал владыка… Он любил женщин, знаете ли. Он не говорил ни слова, только делал пальцем вот так, – Асади показал, – чуть заметно, небрежно сгибал палец. И женщина шла к нему. Она просто не могла иначе, это был наш полновластный амир… Не имело никакого значения, есть у нее муж или жених, стоит ли он тут же… Вам не понять и не увидеть, какие лица были у мужей и женихов. Вы не увидите, как женщина шла – и как она потом возвращалась из шатра. Я хорошо помню… Иногда после амира на женщину набрасывались холуи, после леопарда – шакалы… Знаете, он никогда никого не убил, мужчин, я имею в виду, даже тех, кто показал непочтительность, попросту осмелился смотреть не так. Лучше бы убивал. Только он был не так прост. Попробуйте представить, что чувствует мальчишка, когда его отца, самого сильного и смелого на свете, свалили пинками и мочатся ему на лицо. Что чувствуют односельчане… Это мое детство, товарищ Мазур, и не только мое. Лейла своя, но она не поймет, у нее с детства были слуги, а Касем вырос в семье пусть и бедного, но столичного торговца – а в столице все чуточку по-другому, там, по крайней мере, не тешат свое самолюбие посреди улицы провинциальные амиры… Вам-то проще, для вас подобные вещи – чуть ли не древняя история. Но я… – он сильно провел по лицу ладонью, поднял абсолютно сухие глаза. Смотрел трезво, собранно. – Ладно, не будем об этом, когда-нибудь и у нас это станет историей… Вы ведь передали своим те материалы, что вам отдал Юсеф?