Трофей из преисподней - Тамоников Александр Александрович

– Одна минута, товарищ майор, я уже почти закончил, – попросил сержант, но Шелестов махнул рукой.

– Я сяду за руль, а ты на ходу заканчивай свое шитье. Времени нет.

– На ходу? – Чекмарев с недоверием посмотрел на командира.

– Впереди большой кусок асфальтированного шоссе, – пообещал Шелестов. – Сумеешь закончить.

Оперативники тряслись в кузове полуторки, держась за расшатанные борта. Наконец машина выскочила на шоссе, и можно было усесться на пол кузова, на брезент. Буторин смотрел на проходящие мимо армейские колонны, проносившиеся в клубах пыли танковые подразделения. Все двигались на восток.

– Не надо так хмуро смотреть на мир, Витя, – вдруг сказал Сосновский, угадав мысли товарища. – Передислокация войск – еще не есть признак поражения.

– Не путай передислокацию с тотальным отступлением, – проворчал Буторин.

– А если назвать это не тотальным отступлением, а своевременным отводом войск с угрожающих окружением участков? – снова сказал Сосновский.

– Ну знаешь! – возмутился Буторин. – Так можно договориться и до воспоминаний войны 1812 года, целесообразность оставления врагу Москвы.

– Я не хочу говорить об этом! – вдруг разозлился Сосновский. – Не это надо обсуждать, не прошлое, а будущее. Верить надо в победу, каково бы сейчас ни было положение, каким бы оно сейчас сложным ни было. А вот с этим вопросом у нас проблемы. Помнишь, как недавно Максим с этим старшим лейтенантом обменивались с многозначительным видом документами, удостоверяющими личность. И все это под дулами их пулеметов и наших автоматов.

– Ну? – хмуро спросил Буторин.

– Вот тебе и «ну», – передразнил Сосновский и своевременно ухватился за борт кузова, увидев, что впереди разрушена дорога и их полуторке снова придется сворачивать на грунтовку. – Мы уже в своем тылу никому не верим, всюду и во всем видим следы врага, его диверсантов. А это ведь наша земля, наши люди, наш тыл.

– А что, ты думаешь, что напрасно? Это бдительность называется, Миша. И диверсанты есть.

– Да я не об этом! – раздраженно поморщился Сосновский. – И бдительность должна быть, и внимание должно быть. Только вот есть такие признаки… Как бы тебе это сказать. Я тут вспомнил, как все мы сидели в подвалах НКВД, все четверо, и все четверо уже думали, что жить нам осталось до смертного приговора считаные дни.

– Нашел что вспоминать, – проворчал Коган, который, оказывается, прислушивался к разговору товарищей.

– Не это главное, я вспомнил слова Лаврентия Павловича, которые он сказал как-то одному следователю в моем присутствии. Он сказал, что у недоверия есть здравые, почти физиологические границы. Наступает грань, когда недоверие к людям приобретает гипертрофированные формы. И это уже первый признак паники. Вот мне и не хочется сейчас увидеть эти признаки, признаки паники. А ведь мы отступаем, а позади уже Волга, позади Сталинград.

– Да нет никакой паники, что вы завелись, – снова проворчал Коган, усаживаясь удобнее. – На войне всегда бывают успешные операции и неуспешные, бывает наступление и отступление. Это что, по-вашему, говорит о том, что мы не сможем победить? Это значит всего лишь, что враг очень силен и сражаться с ним трудно, но шею мы ему свернем все равно. Сталинград, говоришь? Ну вот под Сталинградом, например, и свернем. Помяни мое слово!

Машина скакала как сумасшедшая на неровностях грунтовки. Мимо проходили люди с поклажей, с тележками, проезжали подводы. Население уходило в тыл от надвигавшегося фронта. Шелестов, сидевший за рулем, вдруг свернул в поле, увидев впереди затор из телег. Полевая дорога вилась среди сожженной пшеницы, почерневшие поля раскинулись вокруг. Неожиданно машина остановилась. Шелестов вышел из кабины, уступая руль Чекмареву, который зашил-таки свою гимнастерку.

– Смотрите, ребята, – указал Максим на поваленные телеграфные столбы и скрутившиеся оборванные провода.

– Не рановато ли? – прокомментировал картину Коган. – Вот вам к разговору о панике. Фронт сюда еще, может, несколько дней не подойдет, а они уже связь рвут.

– Вопрос, кто это «они», – неожиданно сказал Шелестов и пошел к лежащим на черной земле столбам.

Оперативники, спрыгнув с кузова, догнали командира и остановились у крайнего столба. Хорошо было видно расщепленное основание дубового «пасынка». От древесины пахло кислым – сгоревшей взрывчаткой. Взрывали не вчера и не два дня назад. Эти столбы взорвали совсем недавно, может быть, час назад. То, что на эти звуки никто не обратил особого внимания, вполне объяснимо. В воздухе то и дело появляются вражеские самолеты, где-то постоянно слышны звуки бомбежки. Возможно, что саперы тоже взрывают что-то, что нельзя вывезти. Оборудование предприятий, какие-то склады. Но связь! Связь нужна до последнего. Буторин указал в сторону лесополосы, где старик с седой окладистой бородой чинил колесо старенькой телеги. Оперативники пошли к нему и, увидев, что старик один пытается насадить снятое колесо на ось, помогли ему, приподняв телегу.

– От спасибо, сынки, – улыбнулся старик беззубым ртом. – Один бы я проваландался тут до темноты. Не та уже силенка в теле, руки уж не слушаются.

– Куда ж тебя понесло, старче, если руки уж не слушаются? – улыбнулся Сосновский, вытирая травой руки, которые он испачкал дегтем.

– Так хозяйство надо схоронить. А как немец сюда доберется! Вишь, силен он оказался, не так просто Красной армии с ним совладать. Небось, всю Европу под себя подмял германец. Понимать надо, что армия у него сильная.

– Ничего, отец. – Шелестов достал из кармана пачку «Казбека» и угостил старика папиросой. – Ты, главное, не сомневайся! Если и придет враг, так ненадолго. Выбьем его назад, не ходить ему по нашей земле.

– Так я и не сомневаюсь, – рассмеялся старик, выпуская струю дыма после затяжки и качая головой. – А табачок у вас, товарищи командиры, слабоват… Не ходить, говорите, ему по нашей земле? Знамо дело, что не ходить. Это же Дон! Испокон веков тут казачество границы земли русской охраняло от врага. И нынче охраним! А кто пришел, тут навеки и останется в назидание детям своим.

– Отец, а ты давно тут с телегой возишься? – спросил Буторин. – Видел, кто столбы-то повалил?

– А как же, конечно видел, – кивнул тот. – Наши солдатики и повалили. Видать, чтобы германцу не оставлять.

– Что за солдатики? – поспешил уточнить Шелестов. – На чем приехали, сколько их было?

– Так на машине, – уверенно сказал старик. – Приехали, остановились, значит, командир что-то скомандовал, они из кузова попрыгали наземь и помчались по два человека к столбу. Ловко у них получилось. Видать, свое дело хорошо знают. Подорвали несколько столбов – вот здесь, снова в машину попрыгали и уехали вон туды, вдоль леса.

– Так сколько их было в машине?

– Десятка два, кажись, – поразмыслив, ответил старик. – Потому как не все спускались, половина в кузове так и сидела.

– Опять ЗИСок, – пробормотал Коган и пошел разглядывать следы от колес. – Трехтонник, ЗИС–5. Как и у колодца.

Шелестов уже и сам понял, что это были те самые «красноармейцы» во главе с военным инженером 3-го ранга, который хотел подойти к ним, но, увидев бронемашины, поспешил уехать. Он только покачал головой и сказал:

– Ребята, а мы ведь чудом не нарвались на неприятности. Сразу четыре майора в одной машине – это лакомый кусочек.

– Ну тогда нам за ними, – поправив ремень автомата на плече, заявил Буторин. – Надо эти неприятности догонять, а то ведь они могут еще кое-что похуже натворить. Между прочим, и они направляются в сторону временной дислокации штаба 24-й армии.

Глава 2

Донские степи, выжженные дотла, заставляли сжиматься сердце. Война еще не дошла до этих мест, но ее огонь опалил землю, сжег урожаи, разворотил дороги. Горели не только спелые хлеба, горели села, железнодорожные станции. Обескровленные в боях части Красной армии отступали, цепляясь, за каждый метр донской земли, лишь бы замедлить продвижение врага, лишь бы дать командованию лишний день для того, чтобы собрать резервы, подготовить оборонительные позиции. Серое от дыма и пыли небо у горизонта сливалось с плоской как стол землей, где единственными ориентирами были ковыльные холмы да редкие балки, поросшие чахлым кустарником. В этой безбрежной опаленной степи ползли уставшие военные колонны, редкие обозы местного населения, спасающегося от приближающегося фронта. Разбитые бомбежкой дороги пустели, и колонны искали объездной путь, пыля по проселкам, объезжая овраги.