Взлетело стеклянное крошево, зеленый огонек погас. Подобрав гильзы, Мазур подтолкнул Джен:
— Пошли, живенько!
И быстрым шагом направился навстречу ожидавшемуся поезду, в ту сторону, откуда они примчались.
— Правда, не будет аварии? — спросила Джен.
— Какая там авария, — отмахнулся он. — Встречного состава не будет, иначе не горел бы зеленый, да и движение тут подчиняется тем же законам, что и на шоссе, правостороннее, это колея для тех, что идут на восток…
— Но могут вызвать полицию…
— Мне, конечно, грустно с тобой делиться печальными секретами, — сказал Мазур. — Но с прискорбием должен объяснить, что не будет ни особенного шума, ни удивления. У нас сейчас на железных дорогах хулиганят вовсю — семафоры бьют, камнями окна выбивают, кладут на рельсы всякую дрянь. Времена такие, смутные и зыбкие, порядок подрасшатался… А потому никто и не станет особенно удивляться. Спишут на проделки окрестных тинейджеров, свяжутся со станцией по радио и преспокойно поедут дальше. Семафор для того и поставлен, чтобы его можно было заметить издалека, затормозят как миленькие…
Отойдя метров на триста от места, где он столь бесцеремонно нахулиганил, Мазур свернул в лес. Отыскав подходящую колоду, они присели под деревом, метрах в пятнадцати от опушки. Справа раздался перестук колес — это шел состав с той стороны, куда они стремились. За деревьями мелькнули зеленые пассажирские вагоны, состав пролетел, не снижая скорости.
Неизвестно, сколько придется ждать. Чтобы не терять времени, Мазур начал в темпе просвещать Джен — подробно рассказывал, что из себя представляют российские поезда, и как себя следует вести, чтобы не возбуждать подозрений. Начал с общих вагонов — еще неясно, куда предстоит попасть, может, придется трястись на жестких скамьях…
Джен прилежно слушала, и глаза помаленьку круглели. В самом деле, для благополучного западного человека сие диковато. Но Мазур не чувствовал ни обиды за державу, ни позывов ущемленной гордости — некогда было.
Оказалось, торопился напрасно — успел все растолковать подробно и вдумчиво, а поезда все не было. Минут сорок они решительно не знали, куда себя девать, то перебрасывались пустяковыми фразами, то пытались развлечь друг друга анекдотами. Смешно, но Мазур и впрямь самую чуточку ощущал себя партизаном, устроившим диверсию на оккупированной территории…
Как водится, далекий шум поезда послышался в самый неожиданный момент. Меж стволов Мазур видел кусочек рельсового пути — показалось могучее рыло тепловоза, багажно-почтовый вагон… А что, если при нынешнем бардаке он попросту пролетит мимо, наплевав на отсутствие семафора? Сегодня всего можно ожидать…
Нет, сработало — послышался адский визг и скрежет, состав затормозил, уйдя из поля зрения. Джен вскочила, Мазур поднялся следом, потянулся и сказал:
— Ну, работай на совесть…
Им пришлось пройти лесом, параллельно дороге, метров двести — Мазур не вполне верно выбрал место. Так, вон те вагоны — общие, вон те — плацкарт… Двери открыты, железные приступочки опущены, чуть ли не у каждого вагона толпится табунок любопытных пассажиров, мужик в железнодорожном кителе, без фуражки, промчался в сторону тепловоза, за ним поспешает молодой милицейский сержант, придерживая длинную дубинку на боку…
Они как ни в чем не бывало вышли из леса и не спеша двинулись вдоль вагонов к голове поезда. Все было проделано столь буднично и непринужденно, что никто не обратил на них внимания, — все-таки не отличались ни одеждой, ни количеством конечностей, самые обыкновенные люди, кому в голову придет…
Мазур охотнее всего забрался бы в купейный, где гораздо проще укрыться от любопытных глаз. Но до купейных они добраться не успели — железнодорожник в сопровождении милиционера понесся назад, чуть ли не галопом, махая рукой на стоявших у лесенок.
— По вагонам, по вагонам! Сейчас поедем!
Скорее всего, с графиком что-то было не в порядке, и сзади нагонял попутный. Милиционер тоже махал рукой, и пассажиры живенько полезли в вагоны. Мазур с Джен преспокойно поднялись следом, как свои люди. Он прямиком направился в вагон, готовый к сложностям, и сложности начались практически моментально. Дорогу ему бдительно загородила проводница, дебелая деваха в мятой форменной рубашке:
— Эй, а ты куда это? Что-то я тебя не припомню…
Клыками она не щелкала — лаяла, в общем, по обязанности. В тамбуре, кроме них, никого уже не было. Изобразив самую обаятельную и примирительную улыбку, Мазур сказал:
— Да понимаешь, мы с женой в общем ехали, и больше нет никакой возможности. Жена на третьем месяце, а там такой контингент… Эта, светленькая, сказала, у вас места есть. Неужто не договоримся?
Проводница обозрела его с ног до головы — трезвого и одетого не так уж плохо — хмыкнула:
— Что ж ты жену на третьем месяце в общий потащил?
— Не было билетов, — осторожно сказал Мазур. — А в Иркутск нужно позарез. Я так и думал, потом освободится что-нибудь…
— Освободится… — проворчала она. — А ревизоры?
— А моя горячая, от чистого сердца, благодарность? — сказал Мазур. — Мы хоть и не кавказцы, однако насчет благодарности не хуже понимаем… Сколько там нужно мужских достоинств?
— Чего-о?
— А вот, — сказал Мазур, демонстрируя сотенную купюру. — У этого обормота на телеге все мужское достоинство наружу, потому так и прозвали…
Она фыркнула:
— Я и не замечала что-то… — повернулась к Джен. — Чего молчишь? Придумаем что-нибудь, ладно…
— Да она не говорит, — сказал Мазур. — И не слышит. Я серьезно. Глухонемая.
— Иди ты!
— Точно, — сказал он, посерьезнев лицом.
Вот тут проводница распахнула глаза до пределов возможного, тщетно пытаясь скрыть чуточку брезгливое любопытство:
— Иди ты… А и правда… Что, совсем-совсем?
— Ага, — Мазур вздохнул и добросовестно изобразил перед лицом Джен какие-то загадочные фигуры, всеми десятью пальцами.
Она ответила столь же тарабарскими знаками. Проводница дозрела, с первого взгляда видно:
— Нет, ну надо же… А красивая. Слушай, а не боишься, что дите… нет, точно не слышит? Отчаянный ты мужик… Пошли. Там боковых мест куча, езжай до самого Иркутска…
Все удовольствие обошлось Мазуру в мизерную по сравнению с его денежными запасами сумму. Проводница (уже обращавшаяся с Джен, как с пустым местом) быстро спрятала денежку, провела к боковым местам и удалилась, то и дело оглядываясь, крутя головой. Они уселись, поставив сумку Мазура под столик. Джен облегченно вздохнула, косясь на ряды откинутых полок, как на клетки с экзотическими зверями.
С точки зрения Мазура, ничего экзотического там не имелось: в отсеке напротив них на трех из четырех полок безмятежно дрыхли, выставив голые пятки из-под сероватых простыней, справа раздавалась громкая пьяная болтовня с неизбежной примесью матов, слева плакал ребенок и мамаша тщетно пыталась его успокоить, в проходе, уцепившись за верхнюю полку, стоял мужичок в майке и, пошатываясь, пытался что-то сообразить — скорее всего, в какую сторону следует двигаться, чтобы отыскать туалет. Где-то курили — а соседи крикливо урезонивали. Где-то раздавалась совершенно непонятная речь — то ли кавказцы, то ли среднеазиаты во весь голос обсуждали свои загадочные проблемы, а может, попросту травили анекдоты, кто их разберет. В общем, ничего необычного — растелешенность, суета, гомон и полнейшее пренебрежение светскими условностями. И нельзя сказать, чтобы запахи были такими уж ужасными. Обычный плацкартный вагон. Для Мазура, разумеется.
Раздалось негромкое мяуканье. Мазур недоумевающе оглянулся.
На столике стояла корзинка-клетка из железных прутиков, с ручками, и в ней маялся здоровенный рыжий котище. Простоволосая бабуля, единственная из четырех соседей Мазура по отсеку не спавшая, перехватив его взгляд, оживилась. Сейчас пойдет в атаку, определил он.
Точно. Старушка шустро пересела на самый конец полки, поближе к ним и, с обрадованным видом истосковавшейся по собеседникам общительной души, открыла огонь:
