И нет обратного хода; кто-то всемогущий замыслил сражение, и люди войны вышли навстречу неизвестности, как выходили тысячи лет назад гладиаторы, чтобы порадовать, повеселить собравшуюся избранную публику.
Отшумела авиация. Облегчились от тяжелой ноши штурмовики, ухнув вниз десятки бомб, ушли на базу, уступили место артиллерии. Заговорили стволы, педантично заработали по квадратам, будто картошку окучивают: рыхлят, рыхлят землю.
Офицерам командно-наблюдательного пункта, среди которых был и генерал Сорокин, в бинокль открывалось зрелище занятное: пике – разрыв, еще заход – еще разрыв; столбы пыли и гари вырываются вверх. И предположить жутко, каково там находиться под обстрелом врагу; сравнимо, наверное, только с адом; дробится, размельчается все живое и неживое, оказавшееся окольцованным на оперативных картах, приговоренным синими карандашами штабных работников.
Тщательно утюжат склоны, и кишлаки, и «зеленку» артиллеристы, чтоб ни клочка не упустить, чтоб наверняка раскрошить, умертвить, чтоб никто не уцелел, чтоб оголилась долина и хребты сплющились, выгладились, выровнялись, чтоб вконец сломленные, впустили без сопротивления иноземную пехоту и покорились новой власти.
«Пока авиация и артиллерия всех их не уничтожит, – врезались в голове Сорокина недавние слова командующего, – войска вперед не пойдут… Мне лишние потери не нужны…»
Все так говорят, пока сверху не начинают нажимать, вздохнул Сорокин. Особенно туго приходится, если кто из московских тузов приезжает. Им всегда скорый результат подавай. Отчитаться перед Москвой спешат. А уж когда сам министр обороны приезжает, потери возрастают в несколько раз. Так было в Панджшере, так было в Кандагаре. В данном случае пока везет, «папа» грамотно руководит, на командующего не давит, согласовали все заранее, и действуют по плану.
К сожалению, думал он, осматривая район боевых действий в бинокль, всех их уничтожить никогда не удается. Душманы – как кроты, зароются в пещерах, в кяризах, и пересидят артподготовку, даже вакуумными бомбами их не выкурить. Потери будут, непременно будут. На войне без потерь не бывает…
Стронулись с позиций войска, двинулись на врага. Как осетры в нересте, расползались по местности вертушки, выбрасывая то тут то там пригоршни людей. Махина армейская заскрипела, закрутилась, ползли в бой, на укрепрайон духов, все новые части.
Так всегда было на войне, испокон веков: кто-то приезжал командовать, кто-то в обозе ждал исход битвы, кто-то наблюдал издалека, кто-то дрался и погибал. В списках воюющих значился старший лейтенант Шарагин – роту должны были под покровом темноты забросить в горы, шли последние приготовления, среди наблюдателей – генерал Сорокин и кучка штабных политработников, которые поголовно скучали, впрочем, умело маскируя безделье собственное, делая вид важный, серьезный, нужный.
Особенно это здорово получалось у толстенького подполковника с густыми бровями. Он листал тетрадку, записывал что-то, и временами, пытаясь произвести впечатление на генерала Сорокина, обращался к сослуживцам, зачитывая выдержки из какой-то книжонки о быте и нравах пуштунских племен, против которых и выдумали всю эту боевую операцию.
– Шухер! – прибежал запыхавшийся поджарый подполковник, и тут же смутился: – Извиняюсь, товарищ генерал, к нам сюда член Военного совета с телевидением направляется…
Многие генералы любят, когда в их присутствии, еще стоит только обозначится на горизонте, подчиненные начинают суетиться, отдавать громкие приказы, иначе не улавливают они должного почтения к званию и положению. Член Военного совета относился именно к этой категории генералов, Сорокина же, казалось, подобная суета не сильно трогала.
Пока телевизионщики записывали интервью с ЧВСом, Сорокин обратил внимание на то, как тяжело дышит журналист. На экране, в телевизионных репортажах программы «Время», это всегда выглядело крайне убедительно, напряжение вносило, будто корреспондент только что вместе с разведротой в гору поднимался, из боя вышел вместе с доблестными военнослужащими ограниченного контингента.
А ведь мне тоже хочется быть в кадре, мелькнула у Сорокина мысль. Другие офицеры наверняка попали в объектив – суетятся на заднем плане, карты разворачивают, карандашами по ним водят, биноклем шарят по местности. На всю страну покажут.
– Закончили? – ЧВС пробежался пальцами по волосам. Прическу во время интервью ветер не растрепал. – Нормально получилось?
– Прекрасно все рассказали, – заверил журналист.
– Теперь, что еще?
– Я бы хотел заснять десантную роту, помните мы обсуждали с вами? Последние часы перед боем. Что-нибудь в этом роде.
– Так, – ЧВС выбирал, кому бы поручить. Подполковник с густыми бровями выразил на лице готовность и старался верным своим, преданным взглядом поймать взгляд ЧВСа. Это у него получилось. – Борис Александрович, свяжись-ка с десантниками. Кто у них там за главного?
– Я только что разговаривал с Богдановым.
– У него все готово?
– Так точно.
– Борис Александрович вас проводит. Закончите, будем обедать. И вас ждем, Алексей Глебович, – пригласил ЧВС.
– Да, конечно же, – забасил корреспондент.
– Благодарю, – признательно кивнул Сорокин.
Сборище политработников вернулось к обсуждению военно-политической обстановки в провинции, и с серьезным видом, выкидывая спектакль перед генералом, вслух анализировали ситуацию.
Пуштуны, таджики, хазарейцы, узбеки, парчамисты, халькисты, Амин, Тараки, Бабрак Кармаль, Ахмад шах Масуд, Гульбеддин, – кого здесь только нет, удивлялся Сорокин, сам черт ногу сломит! Так все запутано. Сколько справок понаписали, начитался вдоволь, что в Москве, что в резиденции, да только разве все упомнишь?
Впрочем, пустое это занятие: сидеть и обсуждать нравы и обычаи племен, на которые только что сбрасывали бомбы.
В проеме техники увидел генерал, направлявшийся отдохнуть и умыться, как под тентом, по пояс голые, с повисшими на ремнях кругленькими животиками играют в нарды прапорщики медицинской службы. За ними, на носилках валялись выведенные из строя тепловыми ударами солдаты. Генерал прошел мимо, не заглянув в этот импровизированный лазарет, иначе стал бы он свидетелем того как, закончив партию в нарды, один из прапорщиков подошел к носилкам, поочередно полил жидкой струйкой из котелка головы и лица размякших, утративших сознание молодых бойцов, и поспешил, обуреваемый азартом, обратно, отыгрываться.
…Андерсен прилетел, сказочник ты наш… хоть бы раз правду сказал!
в Союзе смотрят его репортажи, и каждому слову верят… басни, чушь
собачья! Ганс Христиан Андерсен позавидовал бы твоей фантазии!..
Офицер сделал серьезный вид, как и полагается настоящему командиру, крепко пожал руку корреспонденту, такому же грузному, как и он сам:
– Подполковник Богданов.
– Привет, – журналист остановил свой бычий взгляд на маленьких парашютах, что вдавились давно в петлицы эксперименталки, словно проверяя, действительно ли из десантных войск подсунули офицера или нет, похлопал подполковника по спине: – Показывай свое хозяйство. – Если с генералами он еще церемонился, на «Вы» обращался, то полковников и подполковников за равных не считал. – Где твои орлы?
…надо сматываться… не хватало, чтобы меня глупости разные
заставили говорить на всю страну… засмеют…
– Товарищ старший лейтенант! – крикнул Богданов.
Шарагин проклял все на свете.
– Нет, у этого рожа слишком славянская, – отрицательно покачал головой корреспондент. – Потом, он – офицер. Мне бы хотелось, чтоб солдатиков разных национальностей собрали, чтоб показать, так сказать, дружбу народов. Скажем, армянина с азербайджанцем, прибалта какого-нибудь, из республик Средней Азии.
– Старший лейтенант Шарагин по вашему приказанию прибыл!
– Иди-иди, – отмахнулся Богданов. – Где ж мы столько разных лиц найдем? – задумался он. – Армянин у нас один есть. Есть у нас армянин? И литовец есть. Или латыш?
