…что если уехать из этой страны?..
Он повторил эту идею вслух.
– А что? Всей семьей соберемся и уедем! Уезжают же некоторые, в Америку, например.
– Дурак ты, Шарагин! Это же только евреев выпускают! А кто тебя выпустит из страны?! Да и куда ты денешься без ВДВ! Кому ты на … нужен?! Устройство парашюта иностранной разведке и без тебя давно известно.
– В общем-то ты прав, конечно, пусть хоть в штабе, но только бы не гнали из вооруженных сил.
– Че ты заладил? Никто тебя не выгонит.
– Времена меняются.
– Тут ты прав, конечно. Нашему брату офицеру эти перестройки ни к селу, ни к городу.
…мы созданы для того, чтобы воевать, а враг всегда будет…
– Враг всегда будет, Женька! – взбодрился Олег. – И коли снова война – и меня призовут, тут-то не боись! – как он сразу воодушевился! – Так что если уж и суждено увидеть Вашингтон, и зеленую лужайку перед Белым домом, то только из-под купола парашюта!
– Ну. Пока до Америки не долетели, давай-ка что-нибудь поджарим, – заерзал на табуретке Чистяков. – Жрать охота. Картошка есть?
Разложили на полу газету, начистили полкастрюли.
– Знаешь, Женька, мне снилось, что у нас с Леной родился сын. Она всегда хотела двоих детей. Я раньше тоже об этом мечтал. Но все изменилось. Куда теперь второго ребенка! Я не уверен, что нас троих смогу прокормить.
– Прокормишь! – Женька встал к плите. Сливочное масло заскользило по раскаляющейся сковородке. – Сейчас бы сальцу! – Женька ловко строгал ломтики картошки.
– Легко сказать. Даже помню, что имя ему дал – Александр. Мне снилось, что лежу я на кровати, а он ползает рядом, пухленький, смешной, с родинкой на спине. – Закурил. – Если будет сын, непременно отдам его в суворовское! Пусть закончит, а там сам решит – оставаться служить или нет. А потом резануло: как мог родиться сын, если я умер. Дело в том, что мне чуть раньше снилось, что я умер. В Афгане погиб!
– Мне тоже бред всякий снится. – Женька поворошил ножом картошку, сел за стол: – Наливай!
– Я и могилу свою видел и имя на надгробии: Шарагин Олег Владимирович, такой-то год рождения, такой-то год смерти. И знаешь, что самое интересное? И число и год совпадали с днем той операции, когда меня ранили!
– За тебя!
– Женька! Ты меня слушаешь?!
– Хорошо пошла!
– Ты не слушаешь совсем!
– Ну. Налить еще?
– Наливай. Так вот, во сне я переживаю все это, и разобраться не могу: то ли я действительно мертв, и все вижу с того света, то ли прыгать от счастья, что сын родился.
– Давай выпьем! – Женька потянулся за банкой с рассолом.
…а что если я давно уже мертв? или при смерти? может, я
действительно еще в Афгане и все мне это снится? вот проснусь и
все пройдет, и будет снова Кабул, полк, горы…
– Как ты считаешь, я нормальный?
Женька прищурил один глаз, надул губы:
– Нормальный. Ты мне лучше вот что расскажи. Ты мне про свои санаторные похождения не доложил.
– Какие, к черту, похождения?!
– Ты что ж, целый месяц никого?..
– Не до это было.
…он так ничего и не понял…
– Значит, ты ненормальный! Чтоб я за две недели в санатории, ни на одну бабу не залез! – возмутился Женька. – Х-хэ! Да мне бы, блядь, хоть на пару дней куда улизнуть. Все чувствует! Любой запах чует. Хорошо вот к тебе отпустила, и то со скандалом. У-у-у! Сука! Паяльной лампой сжег бы! Две недели! Лафа! Какой же ты идиот! Помнишь, блондинку в Кабуле? Слушай, бля, давай в город махнем! – он взглянул на часы. – Начало первого.
– Пойдем спать, Женька. Нечего на пьяную голову баб искать.
– Растравил душу.
– Кто растравил?
– Ты! Кто?
Смерть напомнила о себе во сне, глаза слиплись, и он нащупал ее руками в кромешной тьме, словно она спала рядом, как раньше, до отъезда к маме, спала рядом Лена; смерть лежала рядом, под одним с Шарагиным одеялом, и ровно дышала; он чувствовал ее прикосновения, нежные, ласкающие, как руки любящей женщины, он даже мог поклясться, что она приняла женское обличие! все пространство пропиталось смертью, оно состояло из густой, тягучей массы, а когда он дотрагивался до нее руками, смерть превращалась в глину, и пальцы разминали ее.
В этих сновидениях о смерти обнаружил он неожиданно для себя определенное притяжение и очарование. Смерть не имела больше ничего общего с жутким видением в кабульском морге, обезображенными трупами, стеклянными глазами, в которых застыло ее отражение, как застывает в кусочке янтаря какое-нибудь древнее насекомое, не имело ничего общего с липким запахом умершего тела, который надолго впитывается в одежду и подошвы, ни имело ничего общего с сыростью земли, накрывающей и прячущей от мира людей, утративших способность дышать.
Смерть представлялась ему иначе; она умела плотно пронизывать пространство вокруг человека, она повисала в плоском небе над головой, растворялась в глубокой, мягкой пыли под ботинками, смешивалась с сухим, упрямым, назойливым ветром, прозванным «афганцем».
– Живой? – над ним стоял проснувшийся Чистяков.
Двусмысленность Женькиного вопроса не вызывала сомнений. Он спрашивал не только про похмелье, он спрашивал про боли, которые бывают по ночам, которых так опасался Олег. А ночь прошла спокойно, без приступа, и голова гудела только от выпитого накануне.
…значит он не верит мне… он так ничего и не понял…
После выкуренной натощак сигареты, Женьку как осенило:
– А чего б тебе,.бтыть, и впрямь не сходить насчет квартиры к Богданову. Не ханурикам же оставлять. У тебя награды, ранение. Замначпо подключи. В конце концов, знаешь, если с тобой что-нибудь случится, так хоть квартира семье останется. У него резерв есть, я, блядь, точно знаю, что есть!
– Посмотрим.
– Только сегодня не ходи. От тебя перегаром разит за версту. Осталось там что-нибудь? Налей. Рассол в холодильнике. Достань. Да и день сегодня плохой – понедельник. Сегодня все с головной болью проснутся. Эх, блядь, сейчас бы пивка! Если идти к Богданову, то уж лучше в среду или четверг. Ну, ты сам смотри. Чего тебя уговариваю?!
Глава девятнадцатая
ЦЕРКОВЬ
…убью гада! пристрелю, как последнюю тварь!.. зачем я пошел к
нему?!. унижался перед дерьмом!..
Трясло, как при малярии, скручивало внутри от обиды, распирало всего от гнева и ненависти. Чудом сдержался.
…собака зубами ляскает, огрызается, когда ей делают больно, когда
ее обижают, дразнят… а я промолчал…
Чуть не задушил в кабинете после того, как услышал от Богданова: «Да ты – писарюга, да что ты сделал такого, чтобы заслужить квартиру?!»
…сука! так вот откуда засада! значит, он не забыл того случая!..
Шарагин направлялся в батальон.
…возьму автомат… не знаю как, но возьму, и убью эту
сволочь!.. это из-за тебя, значит, меня психом считают! это ты слухи
по всему городку пустил, что я контуженый!..
В голове корчились последние слова Богданова:
…«Если с парашютом прыгать не можешь, зачем ты нам в ВДВ
нужен?! Тебя, старлей, сразу комиссовать надо было, а ты ко мне
насчет квартиры пришел. У меня не каждый комбат в отдельной
квартире живет! Так что, сиди у себя в штабе и не рыпайся!..»
– Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться? – козырнул выплывший навстречу солдат, застегивая на ходу крючок на гимнастерке.
…только тебя не хватало на мою голову, урод!..
– Слушаю вас, Антоненко.
– Товарищ старший лейтенант, это самое, понимаете…
– Ну, ну же, мямлить только не надо! – Чмошника этого он терпеть не мог, самый забитый, самый чахлый солдат в батальоне. Кожа на щеках рядового Антоненко была в порезах после бритья холодной водой.
…Антоненко никогда не умел следить за собой, грязный вечно…
образина! будто не моется, изо рта несет, говнюк…
