боль многих, как я! я не один! о, если б это касалось только меня! как
просто было бы!… нет, в том-то и дело, что это – общая боль!..
соединившаяся воедино… потому прошу Тебя: помоги мне, и всем
помоги, вылечи нас всех… спаси…
«Господи, поми-и-луй!» вздохнула старушка справа.
…если Ты действительно есть, Господи, научи меня видеть Тебя,
разговаривать с Тобой, когда я смотрю на лики святых, помоги
услышать ответы Твои, помоги найти покой душе моей, которая и
ЗДЕСЬ мятежна и несчастна… Господи, почему я не чувствую единства
с Тобой? почему я, русский человек столь одинок в храме Твоем?..
…я не хочу сливаться с этой толпой подхалимов, мне не надо от Тебя
мелких подачек… я потерялся, помоги мне, Господи, найти дорогу
домой… дай мне силы вновь полюбить мою страну… я так любил ее,
гордился, защищал, кровь проливал, русскую кровь, что течет в моих
жилах!.. я потерял веру в те идеи, которым присягал, у меня ничего не
осталось! и мне незнакома вера в Тебя!.. я многие годы был
смиренным и послушным, но выйдет ли из меня богопослушный
человек?..
…Господи, у меня осталось так мало времени!..
«Господи, поми-и-луй!» – летали под сводами храма голоса.
…почему считается, что русские – народ смиренный?.. вовсе нет!..
смирение – это покорность, это повиновение, а мы, по природе своей,
бунтари, духовные бунтари… в нас есть смирение, но это смирение
напуганного зверя, не истинное, не сознательное… в обществе мы
покорны, мы чаще всего трусы, мы рабы, а вот в душе – разрушители,
мы свобододумный народ… Ты бы, наверное, хотел, Господи, чтобы мы
смиренны были не только в жизни, но и в сознании, чтобы признали
в глубине души ничтожество собственное, чтоб кроткими были души
наши… знаю, Ты никогда не приведешь нас к счастью, никогда не
возлюбишь нас, не простишь непокорность наших душ…
«Господи, поми-и-луй!» – сотрясалось пространство.
…я знаю, Ты хочешь, чтобы мы, русские, сделались законопослушными
и богобоязненными, чтобы Россия вновь вдохнула православие,
но принесет ли это порядок, благополучие?.. ведь мы в вечных
сомнениях пребываем! Мы вечно будем ломать и строить, грешить и каяться…
нас вечно будет лихорадить… что ж нам делать?..
…что же мне делать? куда идти?.. я болен, я знаю это… мир вокруг
меня пуст, мне холодно, неуютно, страшно мне… прости, Господи, что
нет во мне смирения, что не люблю тебя… я постараюсь к Тебе
вернуться, коли действительно поверю в Тебя… помоги мне…
«Господи, помилуй! Господи, помилуй! Господи, поми-и-и-и-луй!» – умоляли верующие, и Шарагин в какое-то мгновение сам зашептал эти слова.
Свидание с Богом состоялось.
…простил ли меня? понял ли, что у меня на душе?.. не удостоил
внимания… не подал знака…
Никто не ответил Шарагину, никто не послал ему знамения. Он зря, он совершенно напрасно простоял под иконами, изливая в мыслях душу неизвестно кому и зачем. Никто не заспорил с ним, даже грехами не попрекнул, не осудил, но и не простил. А ведь он ждал нареканий, наставлений, ждал совета, помощи, понимания, прощения…
…внимания…
Потому как только Он вправе судить, больше – никто. И готов уже был Олег, коль на то пошло, и покаяться
…в чем-то…
Его окружила пустота,
…украшенная ликами святых…
Захотелось напиться. И забыть обо всем на свете.
…мы ходим в церковь, потому что боимся, а боимся потому,
что не перестаем грешить… это замкнутый круг…
Поникшая бабушка убирала свечки, задувала их и складывала в коробочку на полу. И три свечки, которые он поставил, и которые не догорели и до половины, задула.
…и погореть-то не успели…
Горбатая старушка в черном оказалась рядом, нарочно тесня его от иконы, проворчала своим беззубым ртом:
– Ифтукан!
Она зажгла маленькую свечу, помолилась, притихла. Шарагин не обиделся, он представил, насколько блаженно должна чувствовать приходящая сюда каждый день старушка, как чисты должно быть ее помыслы.
…эти добрые подслеповатые глаза, соединившиеся с ликом
богоматери на иконе… она умиротворенно общается с Богом…
Шарагин подался вперед, чтобы поправить чужую покосившуюся свечечку, а заодно поглядеть на лицо старушки. Выпяченная вперед нижняя губа бабушки в черном подергивалась, глаза же, которые вовсе не на секунду не сливались со взглядом богоматери, потому как были закрыты, вдруг открылись. Открылись молниеносно, будто веки лопнули; старушка сморщилась, искривилась, выворачиваясь неестественно к нему, высунув из беззубого рта, между белыми нездоровыми деснами,
…как гадюка…
тонкий, покрытый желтым налетом язык:
– Изыди, нечистая! Анчихрист! Изыди, сатана!
Горбатая старуха неистово крестилась:
– Изыди! Анчихрист! Изыди! – и пальцами показала ему рожки.
…козни дьявола! бесы!.. бесы, не ангелы, окружают меня, и внутри меня!..
…бабушки-бесы!.. где же Епимахов? что они с ним сделали?! ЗДЕСЬ же их
змеиное логово! как же я обманулся! кишит кругом змеями! бежать отсюда!
гадюки! ведьмы!..
– Не подходите! Змеи подколодные! Прочь! Ведьмы! – пробивался он к выходу, принимая тянущиеся руки бабушек-попрошаек за ядовитых змей.
А за извивающимися змеиными туловищами выступали до сих пор скрывавшиеся, спрятанные, замаскированные под лики святых, под расписанные на сводах сцены из писания жуткие страсти. Широченный и высоченный, черный, с избытком красного, зеленого, серебрящегося и желто-золотого холст надвигался на Шарагина, обвивал его, приближая к глазам запечатленное каким-то великим мастером фантастическое и одновременно вполне реальное побоище, в чем-то очень отдаленно схожее с тем, что отложилось у него в воспоминаниях после одной засады, либо живо представленное однажды во время рассказа какого-то спецназовца в госпитале, или же приснившееся в кошмарном сне.
От сгустка голосов храм распирало, все насытилось пением, воздух стал грузным, храм и люди переплавились и слились воедино, отторгая Шарагина, гоня прочь.
Преломленные видением художника,
…конечно же состоявшего на службе у князя тьмы! не иначе!..
окружили Шарагина страшные, кровавые сцены: выкрученные, протыкаемые немыслимыми режущими и колющими орудиями руки, ноги, головы, вырванные глаза, сотни глаз; застывшая на лицах боль, и не вырвавшийся вопль, боль несоизмеримая даже с той, что уже доводилось испытывать Олегу, боль вечная, неограниченная ни чем, ни временем, ни степенью вины, боль, от которой нет лекарств, нет спасения; и еще привиделось – истязание людских душ, и так наглядно все происходило, так красочно, жирно, детально выписано, так бесповоротно; вывороченные наизнанку, изуродованные человеческие души, просящие о пощаде.
Бежал он долго, сам не зная, куда. Боль вдруг прижала его к себе, завладела им. И в эти минуты, в эти часы он больше ничего не знал: кто он? откуда? что здесь делает? Только вдали где-то слышал, обращенные то ли к нему, то ли ко всем выстроившимся
…перед страшным судом…
на раскаленном от афганского солнца плацу, вопросы:
– Фамилия?
…Шарагин…
– Имя?
…Олег…
– Звание?
…старший лейтенант…
– Следующий!
…а коли страшный суд наступит, так все отнекиваться начнут,
выгораживаться, а я – отвечу! за все отвечу! спрашивайте!..
Затмило сознание. Из последних сил он удерживал свое прошлое, вцепился двумя руками, но пальцы разжимались, и прошлое улетело в мрак бездонной пропасти под названием смерть, и вдобавок громыхнуло что-то рядом, словно разорвался снаряд; пред глазами поплыли последние картины из церкви, уродливые старые лица, и тут же вздрогнули те лица и измельчились сначала на тысячи, а после на миллионы, миллиарды частиц, и осыпались, покрыв его, точно пеплом, серебристой пылью.
