Annotation
Корректор Нина Платонова ехала в усадьбу «Старый Мост» вычитывать альманах. Ей предстояло три спокойных дня среди писателей, блинов и грозового неба. Вместо этого она получила литературную премию «Золотая запятая», пятерых финалистов с подозрительно одинаковыми почерками и анонимное письмо: «Некоторые из вас не пишут свои книги сами». Наутро самый язвительный критик найден в запертой бане. Сельский участковый уверен, что это угар. Нина — что это правка. Кто-то переписал последнюю статью покойного уже после его смерти и оставил в тексте следы, которые заметит только корректор. Река поднимается, мост обрушен, а в доме остался убийца, которому очень нужно, чтобы никто не читал внимательно.
Книга самостоятельная, читать можно отдельно от предыдущих частей.
Милана Панова
Глава 1. Письмо без марки
Глава 2. Золотая запятая
Глава 3. Пять почерков
Конец ознакомительного фрагмента.
Милана Панова
Красная строка или Смерть критика
Глава 1. Письмо без марки
— «Не берите с собой красный карандаш», — прочитал вслух Андрей Громов и поднял на меня глаза. — Нина, ты же его возьмёшь.
— Возьму.
— И поедешь.
— Поеду.
— Хорошо. — Он положил письмо на стол между сахарницей и банкой с вареньем. — Тогда мне нужно знать, кто такая эта «М. В.».
Мы сидели на веранде дачи у Тихой, в понедельник утром, и над рекой ещё стоял пар. Катя, босая, в отцовской футболке до колен, жарила на кухне яичницу и пела, не попадая ни в одну ноту. Эклер, выбравший самое тёплое место на подоконнике, делал вид, что письмо его не касается. Но ухо у него было повёрнуто к нам.
— Люба знает, — сказала я. — Я утром написала ей. Через пять минут она ответила голосовым на три минуты. Если коротко, то Маргарита Викторовна Ласточкина, семьдесят один год, бывший главный редактор московского издательства «Новый ряд». Лет шесть назад купила старую усадьбу в Старом Мосту, это вверх по реке, километров сорок, и устроила там дом творчества. Каждое лето собирает самых известных авторов, кормит их, поит и заставляет писать.
— Заставляет? — удивился Андрей.
— По словам Любы, она «железная леди». У неё в издательстве за сорок лет не вышло ни одной книги без её правки, и все авторы её боялись и любили одновременно. Тамара Ильинична, когда услышала фамилию, сказала: «Не простила бы мне ни одного "ибо"».
— А что значит «в рукописи не сходится в людях»?
— Не знаю. Поэтому и поеду.
Андрей молчал. Он вообще умел молчать очень выразительно, и я за последние месяцы научилась читать это молчание, как читаю текст: слева направо и с пониманием интонации. Сейчас оно означало: «Ты опять идёшь туда, где что-то не так, а я не могу пойти с тобой».
— У меня в среду заседание в прокуратуре, — сказал он наконец. — Совещание по делу нотариуса и ещё два протокола. Я не смогу.
— Я знаю.
— Нина, ты помнишь, что ты корректор?
— Помню.
— Тогда читай рукопись, а не людей.
— Андрей, у меня не получается отдельно. — Я улыбнулась. — Это одно и то же.
В дверях кухни появилась Катя со сковородкой.
— Я тоже поеду, — сказала она.
— Нет, — сказал Андрей.
— Да, — сказала Катя. — У меня каникулы. Мне нужна практика.
— Это не практика, Катюша. Это отдых.
— Пап, отдых — это когда ты не знаешь, зачем едешь. А я знаю. Я хочу посмотреть, как работает человек, который находит ошибки в людях. — Она поставила сковородку на стол. — К тому же там будут писатели. Я никогда не видела живого писателя. Кроме Нины.
— Я не писатель.
— Вы автор «Лишней запятой» в мастерской Тамары Ильиничны, там всё на вас держится. — Катя села и принялась делить яичницу на три части с точностью следователя. — Папа, я буду звонить каждый вечер.
— Ты не сможешь. Там связь плохая.
— Тогда пришлю голубя.
Андрей закрыл лицо ладонью. Плечи его мелко затряслись.
— Нина, — сказал он сквозь пальцы. — Возьмёшь?
— Возьму. Она умная. И у неё лучше, чем у меня, получается разговаривать с людьми, которых я не понимаю.
— Это комплимент?
— Это информация, — сказала Катя с набитым ртом. — Нина, вы собираетесь ехать с котом?
Эклер на подоконнике открыл глаза, поглядел на нас с высоты своего положения и перевернулся на другой бок, показывая, что ехать ему не хочется, но он числится в штате и ничего не поделаешь.
На автобусной станции Тихоречья в среду утром нас провожали Люба и Тамара Ильинична. Люба вручила огромный пакет с пирожками: «На случай, если там кормят одной поэзией». Тамара Ильинична, одетая в строгий бежевый костюм, чтобы подчеркнуть значительность момента, наклонилась ко мне и тихо сказала:
— Нина, когда они начнут рассказывать про «мою музу» и «внутреннюю необходимость писать», не верьте ни одному слову. Писатели любят сочинять не только книги.
— Принято.
— И, ради Бога, не говорите им, что вы корректор. Они вас съедят.
— Мне сказали, что они меня боятся.
— Это одно и то же, — вздохнула Тамара Ильинична.
Дорога до Старого Моста заняла два часа. Старенький автобус тащился по просёлку среди золотых полей, мимо покосившихся деревень и придорожных часовен, а Эклер в плетёной корзине то обиженно ворчал, то засыпал. За окном стоял конец июля, и воздух над дорогой дрожал от жары. Катя читала в телефоне правила Уголовно-процессуального кодекса и время от времени тихо ахала.
— Что? — спросила я.
— Тут сказано, что понятые должны быть совершеннолетними и не заинтересованными лицами. А мне по закону сколько?
— Девятнадцать.
— Я тогда подхожу, — довольно сказала Катя.
Автобус высадил нас на пыльной площадке у въезда в село. Село называлось Старый Мост, и оно, как выяснилось, не получило бы такого названия, если бы никогда не имело моста. Мы вышли к реке и остановились.
Тихая здесь была шире, чем в Тихоречье, тёмная, спокойная, с песчаными отмелями и ивами по берегам. От берега к берегу, через всю реку, шёл остов огромного каменного моста. Две опоры стояли, как усталые стражи, а между ними зияла пустота: пролёты обрушились. Ржавые арматурные прутья торчали из воды, как рёбра гигантского животного.
— В апреле обвалился, — сказал голос рядом.
Мы обернулись. У деревянных мостков стоял худой, загорелый до черноты старик в кепке и клетчатой рубашке, с папиросой в углу рта. Рядом покачивался на воде большой плоский паром, привязанный толстым тросом, перекинутым на другой берег.
— Двести лет стоял, — продолжал он. — Ещё при Александре Первом строили. А весной вода пошла, лёд, и он, значит, не выдержал. Теперь через меня. Тимофей я. Перевожу. С носа двадцать рублей, с багажа по договорённости, с кота бесплатно.
— Спасибо, — сказала я.
— А кот у вас какой масти?
— Рыжий.
Тимофей помрачнел.
— Плохая примета. Рыжий кот на воде к ветру. — Он помолчал. — Ну ладно. Садитесь. Всё равно перевозить надо.
Катя прыснула. Эклер высунул нос из корзины, оглядел старика, реку и паром с таким видом, словно собирался вынести свой вердикт о мореходных качествах нашего средства передвижения, и снова спрятался.
Паром двинулся медленно, скрипя и лязгая цепями. Вода под бортом была тёмная, плотная, как варенье, и в ней покачивались облака. На том берегу, среди густых яблонь, виднелась белая колоннада старого дома.
— Это усадьба, — сказал Тимофей, перебирая трос. — «Дом творчества», как они его называют. Двадцать лет назад здесь коровник был. Потом Маргарита Викторовна купила, всё отмыла и теперь собирает писателей. Они, знаете, странные. Один утром в пижаме по саду ходил и кричал: «Я нашёл рифму!» Рифма, говорит, к слову «октябрь». Я ему подсказал: «Рябь». Он на меня так посмотрел, как будто я его оскорбил.
