Обезьяна – хранительница равновесия - Мертц Барбара

– Многие из наших разговоров не сочли бы уместными в приличном обществе, – отпарировала я. – Если молодые люди готовы испытать дискомфорт, исследуя останки, мы можем хотя бы выслушать описание. Э-э… не мог бы ты принести мне ещё виски с содовой, будь так любезен.

– Чушь, – фыркнул Эмерсон. Но выполнил мою просьбу и налил себе бокал. Давид отказался. Он изредка позволял себе не более бокала вина. По крайней мере, в моём присутствии.

Поглаживая Гора, который удобно устроился у неё на коленях, Нефрет начала:

– Не буду вдаваться в зловещие подробности, дорогой профессор. Раны соответствовали тем, которые могли быть нанесены крупными челюстями животного с длинными острыми зубами. Поскольку мы знаем, что в этой местности такие животные не водятся, следует заключить, что они были нанесены каким-то рукотворным инструментом. Мне это напомнило «Железную Деву», которую мы видели в нюрнбергском музее.

– Господи Всемилостивый! – воскликнула я. – Ты хочешь сказать, что кто-то привёз в Египет орудие средневековой пытки?

– Прекрати, Пибоди, – ответил Эмерсон, забыв о своих сомнениях и слушая с огромным интересом. – У «Железной девы», названной так потому, что она по форме и размеру напоминала человеческое тело, из внутренней части задней стенки и крышки торчали шипы. Когда крышка закрывалась, шипы вонзались в тело жертвы. Того же эффекта можно было добиться и менее сложным механизмом – например, длинными гвоздями, вбитыми в тяжёлую деревянную доску.

– Точно, – согласилась Нефрет, допивая виски. – Раны были ограничены головой и туловищем, и я отчётливо видела блеск металла в одной из них. Это был, как я и подозревала, обломок гвоздя или шипа.

– Ты... ты его извлекла? – спросил Давид, сглотнув.

– Да. Это улика, знаете ли. – Она коснулась кармана рубашки. – Я принесла её с собой, потому что в забтие^[125] она, похоже, никому не нужна. На теле был только один посторонний предмет – кусок шнура, глубоко застрявший в шее.

– Удушающая верёвка, – выдохнула я. – Поклонники богини Кали…^[126]

Меня прервал странный звук, изданный Рамзесом. Его губы были так плотно сжаты, что образовали одну тонкую линию.

– Беднягу не задушили, тётя Амелия, – возразила Нефрет. – Обрывок находился на затылке, а не в горле. Скорее всего, на шее у него был амулет в виде распятия, и кто-то или что-то тянуло за верёвку, пока та не порвалась.

– Полагаю, вы... э-э... забрали и её, – покорно констатировал Эмерсон.

– Да. Вопрос в том, зачем кому-то идти на такие сложные меры, чтобы кого-то убить?

– Новый культ убийц! – воскликнула я. – Как культ Кали в Индии. Возрождение безумными фанатиками культа бога-крокодила, Собека…

– Будь добра, обуздай своё буйное воображение, Пибоди, – прорычал Эмерсон. – Металлические челюсти какой-нибудь машины, э-э… какого-нибудь механизма могли бы нанести подобные раны. Если бы он был пьян и наткнулся на что-то подобное…

– Лбом вперёд? – спросила я с, как мне кажется, простительным сарказмом. – И управлявший машиной, не заметив пары торчащих ног, запустил механизм?

Мягкосердечный Давид побледнел ещё больше.

Поскольку гипотеза была явно абсурдной, Эмерсон не пытался её защищать.

– Более важный вопрос: кем был этот погибший?

– Лицо неузнаваемо, – ответил Рамзес. – Однако у Юсуфа отсутствовали первые два сустава третьего пальца левой руки. Конечности были обгрызены более мелкими хищниками, но отсутствовали только кончики пальцев рук и ног, и этот самый палец…

Давид резко поднялся и поспешил прочь.

– Думаю, я выпью ещё виски с содовой, Эмерсон, – пробормотала я.

На первый взгляд, новость была дьявольски обескураживающей. Никто не сможет допросить мертвеца. Но если взглянуть на это с другой стороны – а я всегда предпочитаю смотреть на вещи позитивно – убийство Юсуфа Махмуда подтвердило нашу теорию о том, что в деле замешана другая группа злодеев, причём куда более интересных, чем торговец второсортными древностями. Эмерсон мог (и делал это) сколько угодно насмехаться над моими теориями о таинственных и смертоносных культах, но ничто не сумело поколебать мою убеждённость в том, что смерть Юсуфа Махмуда имела все признаки ритуального убийства – даже казни. В каком-то смысле он предал остальных и заплатил ужасную цену. Но как именно он их предал?

Ответ был очевиден. Отчаянная попытка Юсуфа Махмуда вернуть папирус – ибо только отчаявшийся человек рискнул бы вторгнуться в дом Отца Проклятий – была его последней надеждой спастись от мести культа. Я не сомневалась, что Последователи Собека (как я их назвала) использовали ценные реликвии – например, такие, как папирус – чтобы заманивать потенциальных жертв в свои смертоносные руки. А Юсуф Махмуд не только позволил жертвам и ценностям ускользнуть из этих рук, но и выбрал для убийства не наивного туриста, а членов семьи, известной всему Египту своими успехами в преследовании преступников.

Юсуф Махмуд не мог знать, кто такой Али-Крыса, иначе бы не подошёл к нему. Однако теперь кто-то, несомненно, осознал этот факт. Я пришла к выводу, что дети каким-то образом выдали себя во время драки и последующего бегства. Юсуфу Махмуду дали последний шанс искупить свою роковую ошибку. Он потерпел неудачу – и поплатился за неё.

Моё решение было единственно возможным, но Эмерсон отверг его решительным: «Чушь собачья, Пибоди!» – и даже не дал мне закончить объяснение.

Я отлично знала, почему. Хотя Эмерсон и не признавал этого, но всё ещё был одержим Сети. Просто нелепо. Сети никогда бы не связался с чем-то столь грубым, как культ убийц.

Рамзес с Нефрет обменялись комнатами, и я знала, что мой сын горько разочарован, поскольку повторного вторжения не последовало. Я тоже была разочарована, хотя и не ожидала, что культ заставит рисковать ещё кого-то. Наши допросы торговцев древностями и жителей Гурнаха, хотя и заняли много времени, оказались безрезультатными. Никто не видел Юсуфа Махмуда; никто не признался в принадлежности к культу убийц. Впрочем, я и не ожидала, что мы чего-нибудь добьёмся.

Неделя между Рождеством и Новым годом была заполнена светскими мероприятиями, и мы получили ряд приглашений от тех, кого Эмерсон называл «обществом ужинов на дахабиях» – термин, который всё более неточен, поскольку большинство участников останавливались в отелях, особенно в новом элегантном «Зимнем дворце»^[127]. В светском плане это была блестящая компания: некоторые – титулованные, все – богатые. В интеллектуальном же плане они были смертельно скучны, и я не возражала против настояний Эмерсона отказываться от большинства приглашений. Однако я настояла на том, чтобы мы вели себя вежливо с друзьями-археологами и старыми знакомыми.

К числу последних следовало отнести мистера Дэвиса, прибывшего в Луксор на своей дахабии. Эмерсон, возможно, и презирал его, но он стал заметной фигурой в египтологических кругах и всегда был со мной вежлив. Его кузина, миссис Эндрюс, всегда сопровождавшая мистера Дэвиса в путешествиях, была очень любезна^[128]. (Не буду повторять грубые измышления Эмерсона о её отношениях с мистером Дэвисом.)

Честно говоря, мы не получали приглашения от мистера Дэвиса. Он и миссис Эндрюс (его кузина, как я постоянно говорила Эмерсону) принадлежали, можно сказать, к наиболее активным членам «общества ужинов», преисполненным энтузиазма, и общались не только с избранными археологами, но и с любыми туристами, хоть сколько-нибудь претендовавшими на общественное положение или известность. По-видимому, мы не относились ни к одной из этих категорий. Этот факт меня не тревожил – скорее, успокаивал, поскольку нельзя было рассчитывать на приличное поведение Эмерсона в компании мистера Дэвиса. Однако наша встреча была неизбежна, и когда я получила приглашение на особенно изысканный приём в отеле «Зимний дворец», устроенный управляющим в честь нескольких представителей британской знати, то не стала настаивать, чтобы Эмерсон сопровождал нас. Я знала, что Дэвис будет там, потому что обожает аристократию.