– Ты абсолютно прав, Уолтер! – воскликнула я. – Я уже говорила об этом, но мне никто не поверил. Культ! Культ убийц, как у Кали…
Эмерсон прервал меня громким фырканьем.
– Почему бы и нет? – спросил Уолтер. – Туги утверждают, что приносят жертвы своей богине, но не гнушаются и грабить попавших к ним в руки. Тайную организацию со всеми атрибутами культа – ритуальными убийствами, клятвами на крови и всем прочим – легче контролировать, чем обычную банду воров.
– Эту версию стоит обдумать, дядя Уолтер, – вежливо заметил Рамзес. – Религиозный фанатизм стал причиной множества ужасных преступлений.
Уолтер выглядел довольным. Нечасто его идеи встречали такое одобрение. Воодушевлённый этим, он продолжил с нарастающим энтузиазмом:
– Главари группы не обязательно должны быть верующими – а часто и не являются таковыми. Их мотив – корыстная, циничная нажива, и они используют суеверный страх как оружие для контроля над своими подчинёнными. Не забывайте: всё началось с того, что вы, ребята, скрылись с папирусом. Достаточно ли он ценен, чтобы вызвать такую реакцию?
– Ну да, ты не видел. – Рамзес поднялся на ноги и посмотрел на отца. – Можно взять, отец?
– Конечно, конечно, – кивнул Эмерсон, пожёвывая мундштук трубки и хмурясь.
Уолтер искренне восхитился не только папирусом, но и футляром, который соорудил и украсил Давид. Юноша покраснел от его похвалы.
– Мы очень осторожны, сэр, – объяснил он. – И решили сделать копию, на всякий случай.
– Да, именно, – подтвердил Уолтер. Поправляя очки, он склонился над папирусом. Я тоже подошла поближе, потому что эту виньетку раньше не видела. Четыре маленькие синие обезьянки сидели на корточках вокруг некоего водоёма, сложив лапы на круглых животиках.
– Духи рассвета, – пробормотал Уолтер, скользя взглядом по колонне иероглифов под картиной. – «Кто удовлетворяет богов посредством пламени ваших уст»...[191]
– Достаточно, – вмешался Эмерсон. – Можешь сфотографировать, Уолтер, если хочешь расшифровать эту клятую штуку.
– Думаю, я предоставлю расшифровку Рамзесу, – отозвался Уолтер. – Сомневаюсь, что текст содержит что-то новое. Что ж... Это великолепный пример такого рода, но, безусловно, не уникальный. Может ли он иметь какое-то особое религиозное значение для нашего предполагаемого культа?
Появившаяся Эвелина присоединилась к группе за столом.
– Это тот самый знаменитый папирус? Какие очаровательные маленькие бабуины!
– Ты выглядишь очень усталой, дорогая, – заметила я. – Сядь и выпей чашечку чая.
Она покачала головой.
– Это не столько физическое, сколько моральное истощение. Мне с Лией пришлось несладко. И предположить не могла, что она способна на такое безрассудство! Но ты сама знаешь, Амелия: как бы рассержена ты ни была, но матери трудно отказать ребёнку в том, чего он так сильно желает.
Эмерсон перестал теребить мундштук трубки и ожил:
– Я хочу предложить компромисс.
Слово «компромисс» в устах Эмерсона настолько всех ошеломило, что вызвало всеобщее оцепенение. Приняв это за живой интерес, он широко улыбнулся и пояснил:
– В любом случае вы остаётесь здесь ещё на несколько дней. Давайте устроим девочке головокружительную поездку – Мединет-Абу[192], Дейр-эль-Бахри и всё остальное. Мы накормим её и напоим, утомим до изнеможения и отправим домой – если не радостной, то хотя бы смирившейся.
У меня возникло предчувствие, что всё будет не так просто. Слово «компромисс» почти так же незнакомо молодым, как и Эмерсону. Но если нашу мысль преподнесут девушке именно так, у неё будет меньше поводов для жалоб.
– Ты хочешь сказать, что откажешься от двух дней работы? – спросил Уолтер. – Ты? Какая жертва!
– Пожалуйста, Уолтер, воздержись от сарказма, – с оскорблённым достоинством провозгласил Эмерсон. – Я ни в коем случае не собираюсь позволять вам бродить без меня. Мы будем путешествовать всем составом, словно толпа туристов Кука, и в сопровождении…
– Дауда, – завершила я со смехом. – Эмерсон, это великолепный компромисс. Мы пообедаем с Вандергельтами – они будут очень разочарованы, не познакомившись с Уолтером и Эвелиной – и покажем Лие «Замок», «Амелию» и …
– И дом Абдуллы, – подхватил Рамзес. – Он обидится, если мы не придём к нему на ужин. Дауд уже говорил мне об этом. Кадиджа начала готовить ещё вчера.
Из рукописи H:
– …Я погубила это дитя! – голос Нефрет прервался рыданиями. Рамзес обнял её, и она уткнулась лицом ему в плечо; но он не мог утешить её, даже взяв на себя долю вины. Видит Бог, эта мысль преследовала его с тех пор, как он увидел израненное тело и понял, кому оно принадлежало.
– Ты не можешь быть уверена, что причиной послужил именно твой призыв, Нефрет. Возможно, кто-то пожелал сам получить награду, а может, это просто какая-то личная месть.
– Не месть. Это слишком хорошо совпадает и настолько... настолько ужасно. Что они за люди?
Она вытерла глаза пальцами. Рамзес пошарил в карманах, но поиски завершились дрожащим смехом девушки.
– Не волнуйся, мой мальчик, у тебя никогда нет носового платка. Где моя сумка?
Нелепая вещица из какой-то блестящей ткани висела на золотом шнурке у неё на запястье. Нефрет отстранилась, и он опустил руку. Он запомнил и это движение, и нежность её голоса, когда она произнесла:
– Ты меня не обманешь, Рамзес, дорогой; ты не такой уж и закалённый, каким притворяешься. Пора идти. Поговорим обо всём перед сном.
Когда они добрались до дома, сэр Эдвард уже находился там — как обычно, вежливый и улыбающийся. Последовавшее за этим обсуждение стало типичным для их семейных бесед – полным шума и ярости (в основном со стороны отца), но в итоге на удивление продуктивным. Двух дней непрерывных осмотров достопримечательностей и развлечений должно было хватить, и даже если Лие это не понравится (а он был почти уверен, что не понравится), ей придётся смириться.
Рамзес знал, почему его отец был готов потратить столько времени. Он пожертвовал двумя днями, чтобы ему никто не мешал, когда он примется преследовать убийц. Смерть девушки стала последней каплей для Эмерсона. Рамзес уже видел это выражение на лице отца и знал, что оно предвещает.
Когда собравшиеся пришли к общему мнению, матушка велела всем идти спать. Рамзес, положив папирус в футляр, вышел из комнаты последним — так он полагал, пока не увидел отца, стоявшего в дверях.
– Да, сэр? – обратился он к нему, задаваясь вопросом, станет ли когда-нибудь достаточно взрослым, чтобы отказаться от этой формы обращения.
– Я подумал, что тебе может понадобиться какая-то помощь, – сказал отец. – Как твоя рука?
– Всё в порядке, сэр. Я мог бы снять клятую повязку в любой момент, если бы Нефрет позволила.
– Она хорошо заботится о вас, мальчики. А вы – о ней.
– Мы стараемся. Это чертовски сложно. Ты же знаешь, какая она.
– У меня многолетний опыт общения с решительными женщинами, – слегка улыбнулся отец. – Но мы бы… э-э… не настолько сильно о них заботились, если бы они не были именно такими, согласен?
«Любовь» – вот что он имеет в виду. Почему бы не выразиться прямо?» – задумался Рамзес. Вероятно, откровенность предназначена для жены.
– Конечно, – кивнул он.
– Э-э… сегодня вам удалось уберечь её от крайне невыносимой сцены. Это было… э-э… невыносимо и для тебя. И для Давида. Вы просто молодцы.
– Благодарю вас, сэр.
– Спокойной ночи, мой мальчик.
– Спокойной ночи, сэр.
