Иди на мой голос - Ригби Эл

Я вопросительно взглянул на начальника Скотланд-Ярда. Тот кивнул.

– Корабли. Когда все закончится, хотя бы один должен уцелеть.

Ах вот оно что… Жадный ублюдок ни на секунду не забыл, что был политиком.

– Если нам все удастся, – Кристоф Моцарт развел руками, – Британия непременно получит их. Уверен, без Фелисии вам будет проще их обнаружить. Довольны?

Но неожиданно Эгельманн покачал головой, скрещивая у груди руки.

– Это не все.

Торг, кажется, забавлял Кристофа. Он с любопытством склонил голову.

– И чего вы еще хотите, мой друг?

– Жизнь Джеймса Сальваторе.

– О! – Взгляд метнулся в сторону Артура. – Мог ли я забыть? Конечно, ставлю тысячу к одному, что он будет с ней. Кто-то должен управлять кораблем, пока она…

То, что стояло за «пока», вызывало тошноту, но я промолчал.

– Я понял, – кивнул Эгельманн.

Мальчишка прошелся вдоль стола. Остановившись, налил себе кофе из фарфорового кофейника и сделал глоток, прежде чем произнести, скорее утвердительно, чем вопросительно:

– Также вы поняли, что не в ваших интересах устраивать засаду и открывать стрельбу?

Эгельманн стиснул зубы, но подтвердил:

– Да. Я сделаю все, чтобы Сальваторе выбрался из передряги живым. Это… мое личное обещание.

Артур отвел глаза при этих словах. Я знал точно: он даст согласие, они все дадут. Лори – ради дружбы, Артур – ради семьи, Эгельманн – ради Империи и тоже ради дружбы. Все причины достаточно вески, чтобы наплевать на закон. Остаюсь только я.

– Мистер Эгельманн, вы об этом пожалеете, – глухо произнес я. – И не только вы.

Его взгляд столкнулся с моим.

– Думаю, вам тоже будет о чем жалеть, если вы выдадите нас. После этого вы не останетесь в живых. В ваших интересах быть на моей стороне. – Тут он скривился, как от зубной боли. – Даже если эту сторону я выбираю не сам.

Он сказал «нас». Черта с два я испугался бы напыщенного дуболома, но кроме страха оставалось кое-что еще. Моя личная причина. Причина, для которой Фелисия Сальери была когда-то другом.

Отводя взгляд от лица Эгельманна, пошедшего красными пятнами, я уже все для себя решил. Но я должен был спросить у Моцарта еще одну значимую вещь. Очевидную вещь, о которой все, ослепленные кто благородством, кто эгоизмом, казалось, забыли.

– Вы… – я поднялся и пошел к нему, – готовы гарантировать, что не встанете на ее сторону? Если вместо того, что хотите от нее вы, она предложит вам союз? Это будет большое искушение. Любовь прекрасна… а любовь и власть – лучше.

Я хотел верить, что этот человек не солжет. Черта с два, сколько бы преступлений я ни раскрыл, я не мог понять логики сумасшедших, тем более таких – непредсказуемых в стремлении превратить мир в хаос, написать собственную пьесу и раздать всем роли. Лори переводила глаза с меня на него. Кристоф отпил кофе и со смехом покачал головой.

– Диктатура отнимает много времени, а я еще не пожил для себя. Поверьте, мистер Нельсон, завтра и я, и Фелис исчезнем. Навсегда.

У него был уверенный голос. Но кое-что он скрывал, и это «кое-что» все-таки сквозило во взгляде. Я не собирался оставлять это просто так. Если Лоррейн хотела всю правду о своих друзьях, она ее получит.

Он ждал. Впервые за вечер я видел на лице то, что и хотел увидеть, – тревогу. Он явно понял, что просчитался в одном, в мальчишеском желании показать себя слишком умным. Но он переборол себя, вновь изобразил равнодушную улыбку хозяина положения. Тон, в котором он заговорил, был снисходительным:

– Спрашивайте еще. Не бойтесь.

Это тебе нужно бояться, приятель.

– Хорошо. – Я прошелся за его спиной и снова оказался рядом. Я чувствовал, что он напряженно прислушивается, и тянул время. – Как вы поступите, если она забыла вас?

Мальчишка. Сейчас он казался обычным мальчишкой – ниже меня ростом, худой, с тонкими чертами. Снова я на миг ощутил что-то вроде жалости… и медленно продолжил:

– Вы хранили письмо. Искали дневник. Верили, что история ваших предков что-то ей даст. Думали вы о том, что это может просто не сработать? Вы умны, Кристоф. Очень. И, скорее всего, вы хотите жить, иначе все кончилось бы на борту японского корабля.

Я перехватил взгляд графини I. И понял, что озвучиваю то, о чем она лишь обмолвилась в рассказе. Кончики ее морщинистых пальцев постукивали по столу. В ней я неожиданно ощутил почти союзника – на короткий момент.

– Вы прожили достаточно, чтобы знать: люди не меняются быстро, особенно, дорвавшись до силы. Леди может завтра получить контроль над Правительством Британии. Вы все еще думаете, что нужны ей? Нужны… вот таким? Уродом?

Я знал: для него это сродни удару в корпус, ожидаемому, но оттого не менее болезненно сшибающему с ног. Он больше не смотрел на меня, опустил взгляд.

– Я ей нужен, – наконец глухо произнес он. – Если я не буду верить в это, мне будет не во что верить вовсе. Я должен попробовать. У меня есть еще шанс вылечиться, Тибет, туда я так или иначе отправлюсь по старой карте родителей…

Слабина звенела в каждой интонации. Я окончательно понял, что победил: пробил брешь в его уверенности. Сквозь эту брешь выступала последняя, самая мерзкая правда. Правда, которой при другом раскладе я бы ни за что не дал подтвердиться при Лори. Она ведь тоже слишком умна, не могла не подозревать. Теперь она не сводила с Кристофа глаз.

Невольно я усмехнулся: конечно, она выбрала это сама. Не церемониться с собой, играть по правилам мужчин, слышать все, что слышат они, и принимать вместе с ними все решения. Собравшись, я наконец произнес – особенно четко и громко:

– Итак. Как вы поступите, если она рассмеется вам в лицо и попытается вас убить? Вы отпустите ее? Вы четко сказали, что не желаете полиции.

Ответа не было.

– Что вы сделаете, Моцарт?

Очень медленно он произнес:

– Я беру с собой револьвер. Больше она никого не убьет. Я обещал, что с завтрашнего дня мы не доставим вам проблем. Я держу обещания.

– Прекрасно. Это я и хотел услышать. А… вы, мисс Белл?

Она вскочила, хромая, бросилась к двери и захлопнула ее за собой. Я знал точно: она даже не плачет, для этого у нее не осталось сил. Кристоф посмотрел ей вслед.

– Для любимого человека довольно жестоко.

– Любимому человеку не врут, – отрезал я. – Друзьям тоже.

– Всегда был против женщин-сыщиков, – пробормотал Эгельманн. – Что ж, мистер Моцарт, думаю, мы договорились. Я сделаю то, о чем вы просите.

Он взял себя в руки, говорил сухо и деловито. Я знал: начальник Скотланд-Ярда уже сочиняет слова, которые услышит сегодня ночью каждый из членов Кабинета Министров. Приблизившись к Артуру, Эгельманн хлопнул его по плечу.

– Я думаю, вы сможете выбрать… то, что подойдет. Правильно? Хотелось бы посвящать в детали поменьше людей, даже наших.

Токсиколог кивнул; он по-прежнему был бледен. Я его понимал: предстояла отвратительная работа. Начальник Скотланд-Ярда же просто расцвел.

– Артур, мы победим. Осталось последнее усилие.

Как же легко оказалось свить из него веревку! Мысль заставила усмехнуться. Чертов Моцарт прекрасно знал, что делает и кого с кем сводит. Дружба, нелепая привязанность, граничащая с помешательством. Из-за нее Лори приняла сторону этого психопата, из-за нее Эгельманн собирается завтра рисковать головой и ставить под удар Лондон. Дело вовсе не в бомбах на мосту, нет… бомбы – лишь неприятное дополнение.

Отвращение поднималось с каждой секундой. Старая графиня неотрывно смотрела на меня водянистыми и в то же время пристальными глазами, с издевательским беспокойством.

– Зря обидели девочку. На ней просто нет лица.

– Вам ли говорить мне такое? – как можно учтивее поинтересовался я. – Вы сами устроили так, чтобы мы встретились, сами толкнули ее ко мне в постель, а теперь…

Слова – горькие, злые, – срывались с губ одно за другим. Я даже не понимал их смысла, я словно опять стал вспыльчивым юнцом и ненавидел себя за это. Сдержанность изменила мне, я сжал кулаки и знал, что губы свело в неестественную усмешку. Я ничем не отличался от Кристофа – такой же влюбленный идиот. А она стояла против меня, седая, спокойная и улыбающаяся.