В здоровом теле... (ЛП) - Монтанари Данила Комастри

— А я мог бы стать поваром императора! — всхлипнул бедный повар.

— Сделай это ради Фабеллия, который вместо того, чтобы блаженно спать в своей каморке, будет вынужден бодрствовать день и ночь! — распалялся вольноотпущенник, вкладывая в свою речь страсть великих ораторов Форума. — Или хотя бы сделай это ради Поликсены. Он забрал ее из лупанария и до сих пор не соизволил позвать к себе в постель. Если бы не твои щедрые усилия, бедняжка рисковала бы провести остаток жизни в целомудрии! Сделай это ради Кармида, ради Модеста, ради Плацида, ради Кореллии…

Кастор, опасаясь, что этот педант Парис перечислит по именам всех ста с лишним рабов домуса, поспешил его успокоить.

Он отеческим жестом положил ему руку на плечо и кивнул.

— Я попробую, друзья, я попробую. Но сейчас давайте заключим священный и нерушимый договор: никаких жен в этом доме!

Руки троих мужчин сомкнулись в безмолвной клятве.

— Я иду говорить с ним! — с мужской решимостью объявил грек и направился к покоям господина.

Аврелий, увы, уже давно был на ногах. В последние дни он рано ложился спать, неизменно и удручающе трезвый.

— Добро пожаловать, Кастор! — весело приветствовал он его. — Ты мне как раз нужен. Тут куча дел, которые нужно разгрести!

«Плохое начало», — подумал слуга, стараясь не падать духом.

— У меня великолепная новость, господин! — с энтузиазмом воскликнул он. — Лоллия Антонина вот-вот вернется в Рим!

Грек с трепетом ждал.

Он пустил в ход лучшую стрелу из своего расшатанного лука. Лоллия была единственной из многочисленных любовниц Аврелия, оставившей сколько-нибудь заметный след, и Кастор достаточно хорошо знал хозяина, чтобы понимать, до какой степени эта аристократичная и безрассудная матрона его влекла.

Да, она тоже была довольно опасна, но, по крайней мере, сражалась честным и предсказуемым оружием: обаянием, лукавством, чувственностью — всем тем, чему всегда можно было противостоять.

А эта Мнесарета… как остановить женщину, которая опутывает намеченную жертву сетью честности, мудрости и благих намерений? Даже хитроумнейший александриец не был готов к подобной схватке! Пустив свою стрелу, грек ждал, когда она достигнет цели, предвкушая эффект.

Но стрела с оглушительным свистом пролетела мимо цели.

— Ах, да? — без особого любопытства произнес патриций и невозмутимо продолжил: — Ты нашел те скальпели, что я просил тебя поискать?

«Непостоянный, ветреный! И доверяй после этого мужчинам», — удрученно подумал слуга, пока его плодовитое воображение спешно искало другой способ отвлечь хозяина.

— Тебе удалось повидаться с семьей Рубеллия, хозяин? — спросил он, надеясь отвлечь внимание патриция от щипцов и бинтов.

— Я велел доложить о моем визите сегодня.

— Отлично, господин, я, как обычно, тебя сопровожу. Я знаю, где они живут: скромный дом за Марсовым полем, близ Винного порта. По дороге живет одна куртизанка, которая…

— Куртизанка? — переспросил сенатор, будто секретарь упомянул какое-то мифическое животное.

— Тебе бы следовало поостеречься, Кастор, я бы не хотел, чтобы ты подхватил какую-нибудь дурную болезнь!

— О, Диана Эфесская, Исида благословенная, Геката бессмертная! — выпалил грек. — Мы уже до этого докатились!

Нубийские носильщики быстро семенили в сторону Марсова поля, направляясь к дому Децима. Кастор следовал за носилками пешком, всем своим видом стараясь походить на верного пса, не мыслящего жизни без тени своего хозяина.

Минуя храмовый квартал, грек поднял глаза к святилищу Исиды, которое Калигула, ценитель египетских обрядов, украсил с чисто восточной пышностью, и благочестиво вознес молитву владычице Нила, прося ее помочь отвратить Аврелия от тех губительных замыслов, что он вынашивал.

На миг он задумался, не подкрепить ли молитву небольшим подношением, чтобы повысить ее действенность, но тут же отбросил эту мысль: его доверие к Бессмертным было не настолько велико, чтобы рисковать ради богини, пусть и весьма влиятельной, своими кровно заработанными сбережениями.

Он послал экономный воздушный поцелуй в сторону храма и пошел дальше.

Тем временем Аврелий велел остановить носилки, чтобы пешком пересечь площадь Септы Юлиевой, задерживаясь у лавок в поисках какой-нибудь антикварной вещицы для своей богатой коллекции.

Кастор увидел в этом прекрасную возможность и поспешил вернуться.

Он нашел хозяина у одного из прилавков: тот вертел в руках александрийское зеркало изысканной работы.

В другие времена слуга задумался бы, какой из многочисленных матрон, с восторгом даривших ему свою благосклонность, оно предназначалось.

Теперь же сомнение даже не коснулось его: эта проклятая гречанка его околдовала!

— Могу я помочь, господин? — подобострастно спросил он, принимая на себя невесомую тяжесть зеркала. — Посмотри на этот браслет, — рискнул он затем. — Как бы он подошел Цинтии.

Тщетно. Аврелий, не слушая его, уже проскользнул между прилавками и вернулся к носилкам.

Нубийцам было приказано не торопиться, и сенатор из-за открытых занавесей наслаждался беспорядочной красотой своего Рима.

Как же Город отличался от всех прочих городов!

Те, построенные с железной геометрией вокруг двух строго перпендикулярных улиц, кардо и декумануса, выглядели упорядоченно и рационально.

Город же разросся в праздничном хаосе без определенного центра, с улицами, что внезапно упирались в здания, площадями, выкроенными из нелепо снесенных кварталов, храмами по соседству со скотобойнями, судами рядом с уборными, борделями стена в стену с самыми знатными домусами.

Выросший, словно огромное древо с тысячью ветвей, Рим был самим отрицанием римского порядка, и именно за это Аврелий любил его, как можно любить лишь женщину — эксцентричную и единственную в своем роде.

Они проехали под гигантскими солнечными часами на Марсовом поле, где часы из разноцветного гранита были вмонтированы прямо в мостовую.

Патриций поднял глаза к высоченному обелиску, который Август вывез из Гелиополя после триумфа над Клеопатрой и Марком Антонием.

Длинная тень указывала на третий час, но Аврелий ей не доверял: он знал, что легкие подземные толчки нарушили ее некогда идеальный угол наклона.

Он предпочел извлечь из туники свой карманный гномон, направить его на солнце и определять время по нему.

Процессия миновала большой Мавзолей, где в величественном круглом кургане покоился прах Августа, Ливии и Тиберия, божественных покровителей рода Юлиев-Клавдиев.

В этом месте дорога поворачивала на восток, к Садам Лукулла, и незадолго до знаменитых садов полководца-гастронома виднелась группа скромных домов.

Патриций знаком велел рабам остановиться.

Семья Рубеллия, древняя, но отнюдь не богатая, жила здесь, в небольшом домусе, и, чтобы свести концы с концами, им пришлось пожертвовать комнатами, выходящими на улицу, сдав их в аренду виноторговцам квартала.

Едва он сошел с носилок, как на утонченного сенатора пахнуло запахом забродившего винограда, едким, как дыхание сотни пьяниц. Зажимая нос краем тоги, он углубился в кишащий жизнью переулок.

Вот где Дина могла познакомиться со своим возлюбленным.

От порта было легко добраться до складов. В конце концов, отец девушки и сам был торговцем вином, хоть и ограничивался только кошерным — единственным, которое его привередливые единоверцы соглашались пить.

Возможно, зоркий Уриил видел, как юная еврейка болтала с язычниками именно у Винного порта.

Вероятно, шайка Флавия пристала к ней, как они обычно делали с одинокими девушками.

Что там говорила Поликсена? Что главарь ее донимал, а Рубеллий за нее заступился.

А дальше слово за слово… первое свидание, тайные встречи, трагедия.

— Входи, сенатор Стаций! — пригласил Децим Рубеллий, протягивая ему хлеб в знак гостеприимства. — Это моя жена Фанния.

Аврелий прошел в вестибюль. Его проницательный взгляд отмечал каждую деталь: вышедшее из моды платье хозяйки дома, выцветшие фрески, посредственное качество обстановки.