— Мне кажется, Анечке нужно правду узнать. И пусть не считает, что она одна в этом мире. И эта девочка, тоже. А там — как они сами решат.
Пока мы с супругой рассуждали, появилась Аня с «Санкт-Петербургским листком». Завернув газету, чтобы было удобнее, прочитала вслух:
'Позавчера в доходном доме на Крюковом канале свершилось злодейское преступление. Приказчик К. обнаружил в своей квартире хладный труп любимой супруги Агафьи, плавающей в луже крови. Супруги прожили вместе в любви и согласии двадцать с лишним лет, вырастили двух прекрасных дочерей, по воскресным дням нянчились с внуками. Усилиями Сыскной полиции удалось установить, что преступник — отставной солдат Кокарев, ранее бежавший из турецкого плена, который является близким родственником несчастной женщины. Что заставило бывшего героя совершить беспримерный по своему чудовищному воплощению акт немыслимой бесчеловечной жестокости и отрезать голову своей родственницы? Кто сможет на это ответить? Что же это? Жадность? Несчастная любовь? Или иные причины?
Нужно отдать должное нашей Сыскной полиции — преступник задержан спустя десять часов после совершения им сего злодейского акта, и спустя три часа после того, как полиция узнала об этом гнусном преступлении. Заметим, что кроме Сыскной полиции в расследовании кровавого злодеяния принимал участие самый известный судебный следователь России г-н Чернавский'.
Аня читала с выражением, а завершив чтение, спросила:
— Ну как вам сей опус?
— Ужас, — только и произнесла Леночка. — Про слог и стиль я вообще молчу. Неужели людям такие подробности интересны? Кровавое, бесчеловечное…
Мысленно удивился оперативности репортера, а еще тому — зачем меня-то сюда приплетать? И кто всю эту информацию слил? Неужели сам Казначеев? Александр Алексеевич не производит впечатления болтуна.
— Руки бы оторвать репортеру, который все это писал, — грустно заметил я. — А заодно — редактору голову открутить, который проглядел, что злоумышленника назвали преступником до вынесения приговора. А вообще, убийство раскрыто, осталось лишь кое-какие детали уточнить, допросы провести — рутинное дело. Меня сейчас другое волнует.
Я вкратце рассказал о бегстве из отчего дома шестнадцатилетней барышни. Упомянул о том, кто ее родители, а еще — что мать мне кажется странной, а отец откровенно говорит, что он ей не родной.
— Бедная барышня, — пожалела Аня незнакомую девочку. — Я бы на ее месте давно сбежала. Правда, — призадумалась названная сестричка. — Как говорит Ваня, вначале следует продумать пути отхода. Во-первых — куда сбегать, чтобы не попасть в лапы каких-нибудь негодяев? Во-вторых — на что существовать дальше? Деньги тебе птицы в клюве не принесут, а жить как-то надо. Если жить честно, то придется что-то придумать. И документы нужны. Одна бы Полина не вытянула.
— Понятно, что этой барышне кто-то помог. Кто-то за ней стоит. Боюсь, пока я это не смогу вычислить. Есть кое-какие мысли, но пока не знаю — как мне все вместе соединить? Но дело-то пока не в самой барышне. Аня, ты будешь очень удивлена, если я скажу, кто настоящий отец Полины.
— А почему я буду удивлена? — хмыкнула Анька. — Я бы удивилась, если бы узнала, что ее отец это ты. Но ты и по возрасту не подходишь, да и порядочный ты у нас, чтобы детей на стороне заводить. На Александра Ивановича грешат, что я его дочь — но я-то знаю, что это не так. А про остальных-то что удивляться?
Ну, коза. Не то она мне комплимент высказала, не то напротив — сомнение в моих мужских способностях?
— Аня, отцом Полины является Сергей Борисович Голицын. Ты бы хотела с ней познакомиться?
— Вот это да! — пришла в изумление Анна. Ладно, что не присвистнула. Подумав, сказала: — Если честно, то я не знаю — хочу или нет. Если бы, годика два назад узнала — забегала бы от счастья, а теперь… Нет, точно не знаю. И в сердце у меня ничего не стучит, не екает. Кто знает, сколько там детишек у князя Голицына по белому свету скачет, но мой-то отец все равно Игнат Сизнев. Был он им, им и останется. И родственники у меня есть. Два брата, и две сестры. А еще названная маменька.
Анечка встала из-за стола, отошла к дивану. Уселась, уставившись в одну точку. Как бы наша младшенькая плакать не начала. А ведь и начала. Ох, редко Аня плачет, но у меня от ее слез сразу, словно нож по сердцу. Вообще не могу видеть, как девчонки плачут.
Конечно же, мы с Леной подбежали к сестренке, уселись и обняли ее с двух сторон.
— Ань, ты чего?
— Анечка, не плачь, мы тебя очень любим.
— Мне барышню эту жалко, — пояснила наша сестричка. — Как же ей жить-то? Ваня, когда ты ее найдешь, обязательно нас познакомь. Нельзя, чтобы барышни одни на белом свете жили.
Интересный подход. Когда найдешь. А найду ли? А если поступить совершенно наоборот?
Глава 11
Фахраддин Кокарев
Допросная камера в Коломенском полицейском участке правильная — стол, два табурета, вмонтированные в пол. Как их там присобачили? Ага, скобками прикрепили. Задержанный следователя табуретом не навернет.
Видимо, пребывание в турецком плену так отразилось на младшем брате приказчика Кокарева, что проходит у меня подозреваемым, что он сам стал похож на восточного человека — лицо загорело до черноты, щурит глаза, голова выбрита — правда, щетина уже отросла. А еще русская рубаха, заправленная в турецкие шаровары. Шрам на лице тоже придает Кокареву облик «коршуна пустыни».
Разложив перед собой бумагу и письменные принадлежности, представился и перешел к делу:
— Итак, давайте все сначала, и по порядку — фамилия, имя отчество, вероисповедание, сколько лет от роду…
— Федор Егорович Кокарев, тридцати одного года от роду, бывший унтер-офицер 123-го пехотного полка 2-й бригады… православный.
При слове православный Кокарев-младший запнулся. Ладно, мы это отметим про себя, пока акцентировать внимание не будем. Не исключено, что это просто особенности речи. Все-таки, человек долго прожил в Турции, разговаривал исключительно по-турецки, возможно, что и думать стал на чужом языке. Теперь по-русски говорит так, словно вспоминает слова. И речь слегка напевшая, тягучая.
Брат у него мещанин, а он называет себя унтером, пусть и бывшим.
— Теперь, с момента ухода на военную службу — где служил, как служил. Как в Турции оказался, сколько там прожил, отчего в Россию решил вернуться?
— На службу пошел двадцати годов… значит, было это… — Кокарев задумался, прикидывая — в каком году это было?
— Если сейчас тебе тридцать один, значит — в семьдесят четвертом? — решил подсказать я. Даже я сумел вычесть одиннадцать из восьмидесяти пяти.
— Стало быть, в семьдесят четвертом, — согласился Кокарев. Виновато улыбнулся. — Я по-русски то, пусть и подзабыл, но говорю, а считаю по нашему плохо.
Ну, ничего страшного. В Османской империи иная система летоисчисления, не наша. А если жил где-то в глуши, там вообще время не считают. Вон, спроси нашего мужика — какой нынче год, так призадумается. А если начнешь выяснять — когда и что было, репу зачешет, пожмет плечами и ответит — ну, до свадьбы это еще было. Или — до убийства государя-императора.
— Ладно, это детали. — кивнул я. — Запишу, что воинскую повинность пошел отбывать в семьдесят четвертом году. Дальше?
— А дальше служить стал, потом на войну погнали, братьев-славян от турок спасать.
Немножко покоробило — на войну погнали. Но тоже так говорят. Нижним чинам не разъясняют — зачем воюют, а коли и разъясняют, то не всегда. Солдатское дело приказы выполнять.
— На войне кем служил?
— Стрелком был, потом меня в команду охотников отобрали.
Вот оно что… Охотники. Те самые, которые добывают «языков», а еще снимают вражеских часовых. И снимают, как мне известно — кто-то из ветеранов рассказывал, именно так, как и была убита женщина — втихую подходят сзади, зажимают рот, и режут горло. Бить в спину, в сердце — очень неловко, горло надежнее. А я-то дурак на турок грешил. Еще думал — насмотрелся человек на жестокости, научился. Забываю, что на войне добряков не держат.
