Побеждая смерть. Livor Mortis - Солгрет Рид

У него в руках был большой темно-бордовый чемодан, который еле закрывался из-за переполняющих его вещей, из которого торчали хирургические щипцы и медицинские бинты. Молодой человек с растерянным видом некоторое время постоял возле летней беседки, расположенной перед особняком, глянул на окна, чтобы убедиться, что никто не видел, что он ушел из дома, а затем решительно вышел за ворота на проселочную дорогу, пустынную в этот момент. Никого из соседей не было, кто мог бы его подвезти, и Эдвард пошел пешком вниз по улице, иногда цепляя носками туфель дорожную пыль.

Погрузившись в свои мысли, Сиэл мог еще долго так идти, уже почти позабыв, куда и зачем он направился, но тут он поравнялся с домом, где раньше жил Лиам. Молодой человек остановился, замерев и опустив голову. Казалось, мелкие камни на часто размываемой дождем дороге занимают его больше всего на свете в этот момент. Наконец Эдвард повернулся и посмотрел на здание. Это был трехэтажный особняк из белого кирпича, выстроенный предками Морриса несколько десятков лет назад. На верхних этажах дома было несколько небольших балкончиков с резными перилами, обвитых вьюнками. Все окна были занавешены бежевыми шторами, и некоторое время Сиэл ждал, когда где-нибудь занавески отодвинутся, став символом того, что дом все еще обитаем.

Но ничего не происходило.

Его взгляд опустился на массивную входную дверь с аккуратным дверным колоколом, застывшим навсегда. Отец Лиама должен был добраться из Соединенных Штатов еще только через несколько дней, и дом, погруженный в скорбь, стоял абсолютно пустой. Но в этот момент Эдварда посетила мысль о том, что все, что произошло сегодня днем, а также весь вчерашний день просто не могли быть правдой, и Сиэл, нерешительно протянув руку, коснулся прохладного металла высокой ограды. Молодой человек потянул калитку на себя, но она не подалась.

«Куст шиповника…» – словно раздался знакомый голос в легком порыве ветра.

Весь усыпанный белыми душистыми цветами, шиповник словно выжидающе поглядывал на Эдварда. Сиэл наклонился, опустил на дорогу чемодан, пролез рукой сквозь переплетенные густые ветви куста и возле корневища нащупал небольшой ключ, идеально подошедший к замку ворот. Калитка скрипнула и добродушно, как и много раз в прежние времена, пропустила его на территорию особняка.

Прижимая чемодан к груди, молодой человек медленно приблизился к парадному входу, прошагав по брусчатой тропинке, как во сне. Дрожащей рукой он залез в карман своего черного пальто и достал оттуда еще один ключ с гравировкой «Моррис». Раздался очередной легкий щелчок. Эдвард спрятал ключ в нагрудный карман, и его рука замерла в сантиметре от ручки двери.

Перед уставшими, покрасневшими глазами Сиэла, которые закрылись, предстала фигура высокого брюнета с неизменной усмешкой на лице и готовым саркастичным комментарием на любую тему. Молодой человек выдохнул и резко открыл дверь особняка. Карие глаза в надежде распахнулись, но Эдварда никто не встретил. В богато обставленной гостиной никого не было.

Там было сумрачно и слишком тихо.

Сиэл медленно шагнул в дом, невольно прислушиваясь, но особняк отвечал ему равнодушием. Он скользнул взглядом по мебели, длинному дивану, нескольким креслам и дубовому письменному столу, на котором стояла только чернильница с пером.

Выйдя из гостиной, молодой человек прошел к деревянной лестнице, рядом с которой была еще одна комната – спальня для гостей с небольшой кроватью, шкафом, большим зеркалом в человеческий рост на двух огромных ножках.

Поднявшись на второй этаж, стены которого были обклеены светлыми обоями, из-за чего, даже несмотря на зашторенные окна, там было еще весьма светло, Эдвард увидел несколько запертых дверей. Между ними на стене висели два портрета, которые за эти долгие годы были так ему знакомы.

На первом из них была изображена пара: широкоплечий мужчина с небольшими черными усами в черном фраке и рядом с ним – худенькая женщина в роскошном бархатном платье изумрудного цвета с высоким воротником. Мистер и миссис Моррис. У Мэтью Морриса было доброе лицо, и где-то на задворках сознания молодой человек помнил, что отец Лиама был суровым, но справедливым человеком. Миссис Изабель Моррис была искусной швеей, и мама Эдварда, миссис Джоди Сиэл, всегда была в восторге от того, какие платья Изабель шила на заказ почти всему городу.

Своих родителей Сиэл лишился рано, в результате этого попав в дом своего родного дяди, Эндрю Сиэла, который со своей женой растил его вместе со своим сыном, Паркером. Семья Лиама тоже внесла свою ощутимую лепту в то, чтобы Эдвард не чувствовал себя сиротой.

Три года назад Изабель Моррис скоропостижно скончалась из-за мучившей ее всю жизнь сердечной недостаточности. Мистер Моррис погрузился в тоску и даже начал пить, но его родной брат, живущий в Нью-Йорке, позвал Мэтью к себе пожить некоторое время.

Так Лиам остался в этом доме один, и именно он был на втором портрете.

То, как художник изобразил молодого человека, заставило Сиэла невольно улыбнуться. Это был не тот Лиам, которого знали все, который всегда что-то выдумывал и заставлял окружающих неловко себя чувствовать, а совершенно другой Лиам, которого знали только его самые близкие люди, в том числе и Эдвард. Никакой ухмылки, лишь спокойное выражение красивого лица с проницательными черными глазами. Аккуратный нос, немного впалые щеки, придающие молодому человеку загадочный вид. Черные как смоль волосы, которые в момент создания портрета были чуть длиннее, чем сейчас, резко контрастировали с белой тканью его рубашки.

Сиэл обратил внимание на цвет кожи «портретного» Лиама и против своей воли вернулся в воспоминания о прошедших похоронах. Картинка перед глазами молодого человека внезапно закачалась, и он почувствовал головокружение. Эдвард хотел опереться на стену, но его рука соскользнула, и дверь в первую из комнат резко распахнулась, заставив Сиэла вздрогнуть.

Это была комната Лиама. Об этом говорила не столько довольно аскетичная обстановка, сколько большой плательный шкаф. Эдвард поставил на пол чемодан и подошел к нему. Приоткрыв дверцу, он обнаружил огромное количество рубашек, пиджаков, брюк из самых дорогих материалов, которые только можно было найти в Англии. Вся одежда была аккуратно развешена и рассортирована в соответствии с оттенками тканей. Сиэл коснулся подушечками своих пальцев одной из льняных рубашек, но тут же отдернул руку, резко обернувшись.

Его взгляд впился в пустой дверной проем, в котором был виден коридор, где стремительно темнело. Молодой человек несколько раз моргнул и внезапно вспомнил, что в доме должен быть обслуживающий персонал, но в памяти тут же всплыли слова Паркера, сказанные на похоронах: после случившегося мистер Моррис своему помощнику поручил отпустить всех сотрудников, включая садовника, в отпуск. Эдвард громко сглотнул и снова повернулся к шкафу.

Проведя рукой по всем висящим вещам, Сиэл, наконец, остановился на одном из темно-синих сатиновых пиджаков с золотыми пуговицами. Слегка пощупав ткань, он решительно вытащил его из шкафа и подошел к окну, чтобы получше рассмотреть фасон. Бросив пиджак на застеленную шелковым одеялом кровать, Эдвард стянул с себя пальто и свой пиджак из черного бархата. Отогнув подол пиджака Лиама, молодой человек ладонью провел по внутренней мягкой атласной подкладке, вытащил плечики и медленно надел его на себя.

Сиэл подошел к зеркалу и увидел там нечто странное.

Пред ним предстал измученно-бледный человек, которого еще немного, и самого можно будет принять за мертвеца. Сухие губы растрескались, потухший взгляд карих глаз был обрамлен синяками. Худое лицо с заострившимися скулами в своем горе стало отдаленно напоминать серьезно-сосредоточенного Лиама на портрете в коридоре. По комплекции Лиам и Эдвард были почти одинаковыми, хотя Моррис был чуть выше своего друга. Поэтому Сиэл застыл, неосознанно отмечая про себя, что пиджак сидел на нем так, словно был сшит специально для него.

Наклонив голову набок, Эдвард приложил руку к материи пиджака чуть выше своей талии, одновременно ощущая нежность ткани и внезапную, неясную, колющую боль в левом боку под своей ладонью. Сиэл опустил взгляд вниз, к своим ботинкам, и почувствовал, что если снова поднимет голову, то в отражении увидит не свои карие, а черные глаза… Он начал паниковать, а сердце в груди стало биться так, словно пыталось выпрыгнуть из его горла.