Ночи синего ужаса - Фуасье Эрик

Аглаэ была девушкой не робкого десятка и не впервые оказывалась лицом к лицу с новым дворецким своего друга Валантена, однако сейчас она, как и при каждой встрече с ним, невольно замерла на мгновение, завороженная звериной мощью, исходившей от этого молчаливого мужчины.

– Привет, Тафик! – выпалила Аглаэ с несколько наигранной веселостью, словно хотела таким образом скрыть, что грозный вид собеседника приводит ее в смущение. – Наш драгоценный инспектор доступен?

Великан поклонился, приложив ладонь к левой стороне груди:

– Месье Верн в библиотеке, мадемуазель Аглаэ. По-моему, он уже несколько часов занят чтением корреспонденции, полученной вчера вечером. Однако, как вам прекрасно известно, для вас месье Верн доступен в любое время. Это избавляет меня от необходимости докладывать о вашем визите, так что вы сразу можете пройти к нему. – И великан скромно удалился, как и полагается хорошо вышколенному лакею… каковым он не был, однако, ни в малейшей степени.

Валантен Верн познакомился с Тафиком четыре месяца назад, когда занимался делом «летучего судии», чью загадку в итоге блистательно разрешил. После расследования таинственных духоявлений покойной Бланш д’Орваль, завершенного им годом раньше, этот новый успех окончательно доказал эффективность Бюро темных дел в глазах префекта полиции и председателя Совета министров Казимира Перье [8]. Дело, надо сказать, заставило Валантена немало попотеть и привело его в коварный мир политических обществ, тайных и не очень, объединивших самых яростных противников нового режима. По счастливой случайности он устроил себе штаб-квартиру в скромной гостинице, которую как раз держал Тафик. Бывший мамелюк Императорской гвардии, Тафик оказался жертвой разборок республиканских заговорщиков с одержимыми легитимистами [9]. Эти две враждующие группировки взяли обыкновение сводить счеты между собой прямо в заведении отставного солдата Наполеона. Несмотря на свой устрашающий вид, великану никак не удавалось избавиться от своры нарушителей спокойствия, превративших его существование в кромешный ад. Одной ужасной ночью разбушевалось такое побоище, что лишь вооруженное вмешательство Валантена спасло гостиницу от обращения в горстку пепла. Те события настолько сблизили двоих мужчин, что Тафик, проникшийся вечной благодарностью к своему спасителю, в конце концов продал заведение и поступил к Валантену на службу.

После раблезианской Эжени Пупар, некоторое время прослужившей у него домработницей и кухаркой [10], возникало подозрение, что у инспектора Верна особая склонность окружать себя людьми выдающихся габаритов. Об этом и размышляла Аглаэ, переступая порог библиотеки.

Валантен с закрытыми глазами полулежал в кресле, обшитом утрехтским бархатом. Грудь его размеренно вздымалась и опускалась в такт дыханию; склоненная голова покоилась на сгибе левой руки, правая безвольно свисала через подлокотник. Из тонких нервных пальцев еще не выпало измятое письмо – этот лист бумаги явно скомкали, а затем, видимо под влиянием запоздалых угрызений совести, снова тщательно расправили.

Аглаэ, неслышно ступая, вошла в комнату и какое-то время молча смотрела на красивое лицо задремавшего мужчины, которого она любила. Девушка с нежностью скользила взглядом по его светлым волосам – не длинным, не коротким, вьющимся на затылке, – по высокому, почти мальчишескому, выпуклому лбу, по тонким, изящно вылепленным крыльям носа и чувственным губам, слегка приоткрытым, манившим их поцеловать. Она вспомнила, как ее мгновенно очаровали эти ангельские черты в их первую встречу два года назад и как одновременно ее поразила сумрачная аура, окружавшая Валантена. Аглаэ тогда сразу почувствовала в нем что-то скрытое, страшное, опасное – некую тайну, которая влекла ее к нему и вместе с тем внушала смутную тревогу.

Какие странные с тех пор у них сложились отношения! Двое молодых людей, парень и девушка, были отчаянно влюблены друг в друга, но оба запрещали себе переход к интимной близости. Их разделяла неодолимая преграда, выросшая из внутренних терзаний Валантена. Прошлое ребенка, пережившего насилие, мешало ему вести себя так, как надлежит нормальному мужчине; его тело словно было сковано незримыми стальными узами [11]. Время оставалось единственным союзником Аглаэ, лишь оно могло помочь разрушить то, что представлялось ей ужасным проклятием. Торопить события было бесполезно. Аглаэ уже пробовала – тот опыт оказался крайне неудачным и мучительным. Опасаясь повторно пережить нечто подобное, она твердо решила набраться терпения и довольствоваться двусмысленными – целомудренными и вместе с тем страстными – отношениями, которыми отныне были отмечены их будни.

Аглаэ приблизилась к молодому человеку на цыпочках. Он вздрогнул и пошевелился в полудреме, затем открыл глаза – и на его губах сразу расцвела ласковая улыбка. Теперь свет из окна беспрепятственно падал на его лицо, и девушка заметила, что под глазами у него залегли синеватые тени, а черты заострились от усталости. Несмотря на улыбку, обращенную к ней, Аглаэ видела, что он изможден и чем-то расстроен. Она бросила взгляд на величественные книжные шкафы, чьи полки ломились от научных трактатов, и увидела, что секция, прикрывавшая тайный вход в лабораторию, задвинута не до конца – вероятно, он проработал там всю ночь.

Валантен между тем встряхнулся, как проснувшийся щенок, и помассировал виски.

– Ты давно здесь? – спросил он. – Я, должно быть, задремал на минутку. Не слышал, как ты вошла.

– Бедный мой! – вздохнула она, наклонившись и невинно поцеловав его в лоб. – Выглядишь не краше покойника. – Аглаэ выпрямилась, указала подбородком на вход в потайную комнату: – Ты опять всю ночь предавался своим заумным химическим опытам, руку даю на отсечение, – и досадливо закусила губу, осознав, насколько неудачно и неуместно употребила это расхожее выражение, ибо взгляд Валантена тотчас метнулся к ее левой руке, с которой она уже успела снять перчатку, когда входила в квартиру.

Челюсти молодого человека сжались, щека дернулась в нервном тике. В тщетной попытке замять ситуацию и не будить демонов прошлого, Аглаэ попыталась втянуть кисть под манжету, чтобы скрыть обрубок безымянного пальца. Но было поздно! Она и сама не сумела совладать с собой – в памяти уже возникли страшные часы, которые ей пришлось провести в этой самой квартире [12]. Всякий раз, когда она вспоминала о том, как лишилась пальца, в голове начинал клубиться всепоглощающий багровый туман, в котором был Викарий… Ей почудилось, что она слышит голос этого омерзительного монстра – того, кто мучил Валантена в детстве, того, кто решил, что можно продолжить его мучения, взявшись за нее, близкую подругу, – и этот голос снова поверг ее в невыразимый ужас. Возникло ощущение, что вся левая кисть охвачена огнем, как будто ей только что опять разрубили плоть и кость безымянного пальца.

От Валантена не укрылось ее волнение, и он встал с кресла, чтобы ее утешить. Девушка предпочла бы, чтобы он ее обнял, пусть даже по-братски, но Валантен не мог себе этого позволить. Он ограничился тем, что взял ее за руки.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – тихо проговорил молодой человек. – Но отныне нам надо заставить себя признать, что все это в прошлом. Викарий мертв, он больше не должен отравлять наше существование.

Аглаэ вскинула на него озадаченный взгляд. Она почти год мечтала услышать именно эти слова и не сразу поверила, что они все-таки прозвучали.

– Ты правда это сказал? Ты? Вот уже несколько месяцев ты с удвоенным усердием пытаешься выяснить, кем на самом деле был этот преступник. Еще больше ты хочешь узнать, кто стоял за ним. А теперь вдруг решил все бросить? Отказаться от поисков? Почему?

Лицо Валантена омрачилось. Он указал на измятое письмо, оставленное им на кресле: