— М-да… — протянул Бобрищев-Пушкин. — Озадачили вы меня. Признаюсь — вы первый из нашей судейской братии, кто не просто об импрессионистах слышал, но и картины их видел, пусть даже в репродукциях. Да и не только в судейской… Иван Сергеевич — уж на что западник, всю жизнь за границей провел, так и тот морщился, когда ему импрессионистов купить предлагали. Говорил, дескать, он такое живописью не признает, это мазилы, издевающиеся над публикой.
Что-то я опять недопонимаю. Неужели судейская братия настолько не образованна? Или до России попросту ветры импрессионизма и модернизма не долетели? Впрочем, могли пока и не долететь. Импрессионизм и во Франции-то пока не все воспринимают как направление в живописи, а уж у нас-то… А кто такой Иван Сергеевич? Уж, не Тургенев ли, часом? Тот, вроде, в позапрошлом году умер — я некролог еще по приезду в Череповец читал.
— Александр Михайлович, вы скажите — в чем суть вопроса? — недоумевал я. — Вам интересен мой культурный уровень?
Хотел еще спросить — вам что, господин коллежский советник, больше нечего делать?
— В вашем культурном уровне я нисколько не сомневался, — хмыкнул товарищ прокурора. — Пожалуй, он даже повыше моего будет. Я сам про импрессионистах только слышал, а из художников только Эдуарда Мане и знаю. И то, лишь из-за скандала. А вы, вишь, еще и других вспомнили. Ренуар там, Дега… Я о таких и не слышал.
— У Дега есть цикл про голубых танцовщиц. — сказал я, вспоминая картину из Пушкинского музея, потом процитировал: — И лишь, как прежде, девочки Дега, голубенькие поправляют перья [1].
Бобрищев-Пушкин только крякнул, глянул на меня с уважением и спросил:
— Иван Александрович, не желаете стать меценатом?
— Меценатом? — переспросил я. — Если купить картину — то надо смотреть. Если понравится, то можно и купить. А если просто какому-нибудь художнику на бедность подкинуть — не обессудьте, не дам. Хотя, — спохватился я. — Ежели художник бедный, но талантливый, то лучше ему заказ дать.
— Вот! — радостно вскинулся товарищ прокурора. — Я и хотел вас попросить, чтобы вы моему знакомцу заказик дали. Пусть он с вас портрет напишет, или с супруги вашей. Или — парный портрет.
— А вы ему тоже заказик дали? — невинно осведомился я.
— Я бы, конечно дал, — вздохнул коллежский советник. — Но у меня нынче и денег лишних нет — дачу семье на все лето снял, да и супруге новые веяния не нравятся. По ее мнению, если портрет, так чтобы солидно было, как в старые-добрые времена. Я тут подумал — а кто у нас может заказик дать? Чтобы и взгляд незашореный, новые направления не игнорировал, а еще — чтобы деньги водились. Получается, только вы. Вдруг вы себя захотите увековечить или молодую жену? Или Александр Иванович хочет парадный портрет написать — в мундире, при всех орденах?
— И сколько денег?
— Так хоть рублей тридцать или сорок. На крайний случай — путь двадцать. У парня с деньгами худо. Он в Европе был, вместе с матерью погостил у Репина — тот нынче в Париже, а теперь нужно в Москву ехать — там у него невеста. А без денег-то, сами понимаете.
Интересно, что за художник? В Европу ездил, у Репина, видите ли, погостил.
— А как фамилия художника?
— Фамилия вам ни о чем не скажет, — поморщился Бобрищев-Пушкин. — Начинающий, в Академии живописи учится. Серов его фамилия.
Что? Фамилия Серов мне ни о чем не скажет? Он меня за кого принимает? Заказики, видите ли, нужны? Да к нему, небось, очередь стоит. Или пока не стоит? Тридцать или сорок рублей… За портрет работы Серова миллионы долларов платят, а тут сорок рублей, а то и двадцать сойдет.
— Он что, молодой совсем? — догадался я.
— Моложе вас, — пояснил Александр Михайлович. — Он нынче в Академии художеств серебряную медаль получил, на деньги, что к медали полагались, в Париж съездил. Собирался свою работу в Салоне выставить, но Академия запретила нашим пенсионерам во французских выставках участие принимать.
— А он к Александру Серову, композитору, отношения не имеет? — невинно осведомился я, хотя прекрасно знал, что самое непосредственное. Но о Серове-отце знаю только, что он музыкант, и отец Валентина Серова.
— Да как же не иметь? — оживился Бобрищев-Пушкин. — Александр Николаевич — его родной отец. Он, как и я, Училище правоведения заканчивал, правда, лет за двадцать до меня. Когда я на последнем курсе учился, он уже в чине действительного статского советника был, занимал пост главного цензора почтового ведомства. Профессор наш — Капитон Иванович Зоткин, с ним вместе учился, и к нам его как-то приводил. Есть, знаете ли, такая традиция, чтобы «чижикам-пыжикам» встречаться с выпускниками, особенно, если те высоких чинов достигли.
— Хорошая традиция, — кивнул я.
Чуть было не ляпнул, что однажды, когда защитил диссертацию, проводил в школе, которую заканчивал, «урок выпускника».
— Александр Николаевич, если бы музыкой не занимался, точно бы министром юстиции стал. А сын его в художники пошел. Я с ним у Ватсона — который с вами пытался беседовать, познакомился.
Биографию Валентина Серова я и так знаю. И его картины видел в Третьяковке. И «Девочку с персиками» и некоторые другие, включая мой любимый портрет Натальи Комаровской, более известный как «Портрет гимназистки».
— Пусть вечером на Фурштатскую приходит, часам к семи, на ужин, там и поговорим, — решил я. — Вы ему приглашение передадите?
— Я его завтра увижу, — обрадовался Бобрищев-Пушкин. — Записочку напишите, я передам.
Валентин Серов оказался скромным и молчаливым молодым человеком, с усами и уже намечавшейся бородкой. От ужина, пусть он и пришел ровно к семи, отказался наотрез, поставив нас в неловкое положение. Пришлось устроить на художника кавалерийскую атаку, напустив на него Аньку и через две минуты Валентин Александрович сидел за нашим столом.
Серов ел не спеша, рассматривая своих будущих заказчиков, а на вопросы Леночки, знавшей из газет, что в Париже проходил очередной Салон, отвечал односложно. Сказал, что из русских в салоне выставлялся лишь Алексей Харламов, но никакой награды не получил. А я и художника-то такого не слышал, но сделал вид, что мне он прекрасно известен.
После ужина мы отправились в мой кабинет, обсудить условия, а девчонки ушли к себе. Имя Серова покамест не на слуху, поэтому договорились, что согласимся, если художник сам сделает выбор. Вообще, мои барышни рассматривали визит в наш дом Валентина Александровича как мою причуду, но не спорили. Решил Ваня помочь молодому и неизвестному художнику, так и ладно.
— Валентин Александрович, кого из барышень выберете для портрета? — поинтересовался я. — Можете написать мою жену, можете сестренок — хоть Аню, а хоть Полину. Хотите — напишите портреты с каждой из них. Меня, скажу сразу, увековечивать не нужно.
— А я бы и не стал вас писать, — сообщил Серов.
— Да? — удивился я. Даже обиделся. — Неужели я вам настолько несимпатичен?
— Нет-нет, Иван Александрович, — заволновался художник. — Дело в том, что я не смог бы передать на холсте ваш взгляд.
Не удержавшись, полез в стол, где у меня лежит зеркало, всмотрелся. Взгляд как взгляд. Глаза неопределенного цвета — не то синие, не то зеленые, вечно путаю.
— И что не так с моим взглядом?
Художник немного задумался, потом ответил:
— Я считаю, главное, что должен отобразить художник — это взгляд. Я сегодня наблюдал за всеми вами. Попытался уловить, что могут сказать ваши взгляды.
— И что они вам сказали?
— У Елены Георгиевны взгляд влюбленной женщины. Поэтому, если начну писать ее портрет — вам придется быть вместе с ней, сидеть напротив.
— Почему? — удивился я.
— Потому что она смотрит так только на вас. Если Елена Георгиевна переводит взгляд на кого-то другого — хоть на меня, хоть на ваших сестричек, взгляд у нее становится совсем иным. Да, он очень милый и добрый, но другой. Барышень она любит, ко мне относится приветливо, но это не то. Мне бы хотелось, чтобы моя невеста на меня так смотрела.
