– Продолжай. – Я посмотрела на неё так, что она моментально побледнела.
– Я… я не от себя, барышня… я только…
– Знаю! Говори! – сдержанно прошипела я.
– И ещё… будто вы уж очень живо… взялись за смерть Евгении Ивановны. И будто барышня Татьяна прямо сказали кому-то, что теперь понимают вашу корысть. А может, даже… за собой следы подчищали. Иначе зачем же это вам…
Феня, которая в обычный день не упустила бы случая велеречиво высказаться, вдруг только тихо выругалась. Очень по-кухонному, коротко и выразительно.
– …Вот тварь, – добавила она в конце.
– Феня! – ахнула тётушка из столовой.
– А что Феня? Я ж не про покойницу.
На следующий день пришёл Бырдин – и, едва взглянув на наши лица, сразу понял, что и без его участия нам всё доложили.
– Дошло и до вас? – спросил он мрачно.
– Что именно? – уточнила я. – Что мы с тётушкой окрутили старую барыню и под шумок завладели её душой, кошельком и, вероятно, всем царством небесным в придачу?
– Примерно так. – Он тяжело сел.
– И вы, разумеется, пришли это подтвердить?
– Я пришёл предупредить, – огрызнулся он. – Ибо слухи нынче ползут быстрее тифа. Уже на рынке судачат, в аптеке судачат. В соборе, думаю, к вечеру тоже начнут. И, – тут он посмотрел на меня с неприятной прямотой, – если вы рассчитываете, что надворный советник не заметит, какую прелестную разгадку получило ваше усердие, вы слишком хорошего мнения о мужской глупости.
– Я никогда не бываю слишком хорошего мнения о мужчинах в целом, – ответила я. – Они редко меня разочаровывают.
Бырдин вздохнул.
– Сударыня, вы умны, но неосторожны.
– Это мне уже говорили.
– Так прислушайтесь хоть раз. Теперь всякий ваш шаг будут толковать худо. До сих пор вы были назойливой барышней. С нынешнего дня вы – барышня с интересом в деле. И даже вовлечённостью… а это совсем иная статья.
Он был прав. Оттого мне захотелось немедленно сказать ему гадость, но я сдержалась. Не из благонравия, конечно, а потому, что слишком ясно почувствовала весь ужас положения.
До сих пор я могла спорить, лезть, взламывать замки, задавать неудобные вопросы и оставаться в глазах города странной, даже смешной, но бескорыстной. Теперь же каждое моё слово об убийстве Евгении Ивановны, каждая моя догадка, каждый шаг к правде оборачивались против меня одним-единственным и убийственно понятным доводом: деньги.
А это довод, который даже самый тупой уездный сплетник понимает без перевода.
Вечером, когда тётушка ушла к себе и даже Феня притихла на кухне, я долго сидела у окна в темноте, не зажигая лампы.
Наш дом стоял тихий, скромный, честный в своей бедности. Всё те же – шторы, комод, книги, стол, чернильница, платье, аккуратно перекинутое через спинку стула. И всё-таки после завещания в нём будто появилась чужая тень. Не денежная даже – подозрительная.
Я думала о Татьяне. О том, как она смотрела на меня при чтении завещания. О том, как стояла вся в чёрном на кладбище, держась за локоть Бретцеля. О том, что горе её было настоящим – и при этом не мешало ей… ненавидеть. О том, как легко она вытащила на свет самый удобный для всех смысл моей вовлечённости.
И, наконец, я думала об Александре Карловиче. О его взгляде после произошедшего. Не обвиняющем… но и не прежнем.
Он не сказал ни слова, но я слишком хорошо знала этот взгляд по прежней жизни. Так смотрят следователи, когда у подозреваемого внезапно обнаруживается именно то, чего ему до сих пор не хватало для красивой версии, – мотив.
Я закрыла глаза. Глупо было бы отрицать очевидное: с завтрашнего дня всё станет труднее.
Но если судьба решила сделать меня богатой девицей по чужому завещанию, при этом подозреваемой барышней и местной угрозой для покоя следствия, то отступать поздно. Оставалось только одно: выяснить правду раньше, чем слухи успеют превратиться в удавку.
Глава 18
К началу июня Рязань будто размякла от жары и сплетен. Солнце стояло уже не майское – молодое и резкое, а летнее – тягучее, навязчивое. Воздух висел над улицами плотный, сладковатый, с запахом нагретой пыли, конского пота, разогретой смолы, цветущей липы и чего-то ещё – человеческого дыхания, слишком долгого, слишком близкого, словно весь город высыпал из домов и теперь обмахивался слухами как веерами.
Окна стояли открытыми настежь. На лавочках у ворот сидели бабы. В тени заборов толклись мальчишки. Под вечер на улицах появлялось особенно много гуляющих: кто шёл к знакомым, кто – в собор, кто просто медленно проходил мимо чужих калиток, чтобы невзначай услышать что-нибудь такое, о чём утром можно будет говорить уже с видом хорошо осведомлённого человека.
Дом наш в эти дни жил будто под прозрачным колпаком. Изнутри – всё по-прежнему: шаль тётушки на спинке стула, запах укропа с Фениной кухни, Матрёнкино шарканье по сеням, Бырдин с вечной своей кислой важностью и часами, которые всегда чуть отставали. Снаружи же – любопытные взгляды, неожиданно долгие поклоны, перешёптывание у ворот, соседские окна, слишком часто приоткрытые именно тогда, когда я проходила мимо.
После завещания Капитолины Петровны слухи не просто разошлись – взбесились.
Первые дни они ещё держались в пределах хоть какого-то приличия. Говорили, будто тётушка Ираида Степановна сумела разжалобить умирающую золовку, будто старая барыня, обессилев от смерти дочери, размякла сердцем, будто я, то есть Ольга Алексеевна, чем-то особенно ей приглянулась. Всё это было мерзко, но обыкновенно. Люди, когда слышат про деньги, всегда первым делом начинают искать или слабость, или обман.
Потом пошло хуже. Матрёнка приносила новости с рынка и вываливала их на Феню, не снимая платка и не ставя корзины на стол, будто боялась, что слухи разбегутся по кухне, если их не удерживать руками. Затем нам с тётушкой обо всём уже рассказывала сама кухарка.
– А нынче, матушка, уже такое мелют, что хоть святых выноси, – ворчала Феня, разрубая зелень так ожесточённо, будто это были шеи распространителей клеветы. – Одна дура в мясном ряду уверяла, будто барышня наша и есть незаконная дочь Ивана Матвеевича. Оттого-де и завещание. Мол, старая барыня при смерти совесть очистить захотели.
– Господи помилуй, – шептала Ираида Степановна, бледнея так, что у меня сжалось сердце.
– А другая, – добавляла Феня, с размаху бросая укроп в суп, – и того хлеще придумала: будто Ольга Алексеевна не умерли весной, потому что продали душу нечистому. И теперь, стало быть, он требует от них жертв. Две смерти уже взял, а дальше, дескать, больше будет.
На этом месте Матрёнка перекрестилась, украдкой взглянув на меня.
– Я ж не говорю, что это правда, – испуганно бормотала девка, когда я посмотрела на неё прищурившись. – Я только пересказываю, что в городе болтают.
– Вот именно, – холодно отвечала я. – И если когда-нибудь я действительно решу продать душу дьяволу, то начну, вероятно, с тех, кто повторяет всякую дрянь с таким удовольствием.
После этой фразы Матрёнка ойкнула, а Феня с одобрением фыркнула в её сторону.
Даже Бырдин однажды пришёл с лицом человека, которому стыдно быть в одном биологическом виде с частью местного населения. Доктор уселся в кресло, промокнул лоб платком – жара давила и на него – и мрачно процедил:
– Сударыня, я нынче узнал, что вы не только убийца, но и незаконнорождённая ведьма и, по уверению аптекаревой жены, умеете, вероятно, заговаривать кровь.
– Очень приятно, – откликнулась я. – Наконец-то мой круг обязанностей расширяется.
– Не шутите, – буркнул Бырдин. – Город сходит с ума.
– Город, Платон Аристархович, не сходит с ума. Город развлекается.
Доктор в ответ только тяжело вздохнул и, помолчав, добавил уже мягче:
– Всё ж таки берегитесь. Летняя жара дурно действует на головы, особенно если в них и прежде было небогато.
Бырдин был прав. И именно в такую жару, когда даже в тени не делалось легче, когда по утрам простыни казались уже тёплыми, а пыль на дороге к полудню поднималась белым мучным облаком, пристав Руднев приехал за мной.
