Сборщики ягод - Питерс Аманда

– Это не моя проблема, Льюис. Меня это не касается. А знаешь, в чем моя проблема? Мне нужно собрать эти ягоды. – Мистер Эллис указал на поля, где не было ни одного работника. – Если не вернетесь на работу, вокруг полно других индейцев, которые охотно возьмутся за эти поля.

Он брызгал слюной папе в лицо, и на минуту все замерли, ожидая, что папа размажет его по земле. Но папе, кажется, было уже не до драки.

– Вот и славно, идите работать, – прокричал мистер Эллис, забираясь обратно в кабину грузовика. – Сочувствую, что у вас пропала дочка, – бросил он через окно маме, проезжая мимо.

Мы продолжали искать Рути еще два дня, работая на полях по очереди. Мистер Эллис объезжал поля по утрам, около половины одиннадцатого, и в это время все выходили на сбор. Он кивал и ехал дальше. Но после того как солнце поднималось над деревьями, и до тех пор, пока оно не пряталось за ними, унося с собой надежду, мы продолжали поиски, прерываясь, лишь чтобы набить ящики травой и ветками. Мы столько раз прокричали имя Рути, что деревья выучили его наизусть. Мы бродили вдоль Девятки, по полям, за озеро, но не смогли найти и следа – ни в редких лесках, окаймлявших с тыла ягодные поля, ни в сараях, ни в проржавевших холодильниках, брошенных у соседних домов.

После четырех дней безрезультатных поисков мама начала вести себя странно. Она вставала со своего стула, только чтобы сходить в туалет, или пойти посидеть на любимом камне Рути. Как-то Мэй обнаружила ее рядом с камнем: мама горько рыдала, потому что нашла отпечаток крохотной ножки Рути на земле. Мэй разглядывала это место и так, и эдак, и ничего не смогла разглядеть. Но она не могла уговорить маму уйти, пока погода не изменилась и дождь не смыл невидимый следок в канаву у грунтовой дороги. Мэй, обняв маму за плечи, довела ее до времянки, а та рыдала, проклиная Бога на древнем языке, который знали только они с папой.

Папа заплатил одному из сборщиков, чтобы тот отвез маму и Мэй домой, в Новую Шотландию. Мама плакала и причитала до самого их отъезда. Мамин плач вселял в сердце тревогу – ведь она никогда не плакала. Мы глядели вслед старому разбитому универсалу 1952 года, ползущему прочь по грунтовке, – на каждой пересохшей луже его встряхивало и на землю сыпалась ржавчина. Я махал рукой, и папина обветренная ладонь лежала у меня на плече.

Когда мама уехала, остальные женщины из лагеря собрались у костра и, качая головами, тихонько переговаривались о том, что ничего худшего с женщиной и случиться не может.

– Какой ужас потерять ребенка. Я потеряла троих до рождения, а малютка мой умер в горячке. Уж сорок лет минуло, и все равно не могу смириться. – Старуха покачала головой и склонилась над шитьем, пытаясь что-то разглядеть в отсветах костра.

– Да еще такая тихая и милая, как Рути.

– Будем надеяться, она как-то переживет. У нее еще четверо, и им тоже нужна мама.

Я сидел, слушал и думал, что мама не так бы убивалась, если бы это я пропал, а не Рути. Ведь у нее три мальчика и только две девочки. Я был младшим сыном, и без меня можно было и обойтись. Во всяком случае, так я говорил себе в тот вечер, глядя на грустные тени вокруг костра на земле. Простая математика.

Мы искали Рути целых шесть недель, но ягодные поля опустели, на огороде кончилась картошка, и наступило время возвращаться домой. Мы свернули лагерь, а хозяева универсала поехали с нами в кузове пикапа. Никто не говорил о Рути, но, когда мы проехали мимо камня, где я в последний раз видел ее с бутербродом в руке, мне стало понятно, что мы оставляем ее навсегда.

Глава вторая

Норма

Когда я была маленькая, наверное, года в четыре или в пять, мне часто снились эти сны. Один полный света, а другой темный. И только на шестом десятке, когда мать уже начала терять рассудок, до меня дошло, что это был один и тот же сон. В первом я сижу на заднем сиденье машины и солнце пробивается сквозь растущие вдоль дороги деревья. Отблеск солнца от стекла бьет в глаза, и я щурюсь, поднимая лицо к солнцу – мне тепло и приятно. Волосы, обычно заплетенные в тугую косу на спине, чтобы не забрались клещи, щекочут нос. Я поднимаю маленькие руки с засохшей под ногтями грязью и откидываю их от лица. Неизвестно почему, один ботинок у меня на ноге, а второй лежит на полу передо мной. Машина едет быстро, внутри пахнет мылом и новой кожей, но кондиционера нет, и мои тонкие коричневые ноги прилипли к сиденью, а под бедрами от пота образовались два влажных овала. Я приподнимаю подол истрепанного платьица и пытаюсь засунуть его под себя. Мама будет недовольна, что я оставила пятна в чужой машине. Я моргаю, потому что слишком долго смотрела на солнце и перед глазами поплыли круги, и тут с переднего сиденья со мной заговаривает женщина. Я поворачиваю голову и вижу ее лицо – лицо женщины, которая не моя мама, но у которой лицо моей мамы. И просыпаюсь.

В темном сне небо совершенно черное, если не считать луны и голубого гало вокруг. Преломление света, как я узнала, став старше. Луна такая яркая, а гало такое голубое, что глаза не могут найти ни одной звезды. Все вокруг поглощено светом. На небе висят легкие облачка, но дождя не будет. Сама не понимаю, откуда я это знаю, но знаю. «Это не дождевые облака», – говорит мне знакомый голос. Впереди, недалеко от моих упирающихся в землю ног, пылает костер. Ночью трава холодная и влажная – луна сулит прохладу и мокрые ноги. У костра сидят люди. Ко мне поворачивается женщина, кивает, снова отворачивается к огню и скрывается в тени. Мне хочется писать.

Я слышу уханье неясыти и далекий вой койота, но меня они ничуть не пугают. Они пугают меня теперь, здесь, в коттедже, который мы с Марком снимали, когда еще были женаты. Когда я одна и койоты начинают выть, мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не юркнуть в машину и не уехать обратно в Бостон. Иногда единственное, что удерживает меня от этого, – это мысль, что койот нападет, пока я стремглав несусь из коттеджа к машине. С возрастом приходят самые разные страхи. Но в том детском сне я не боялась ночных тварей.

Во сне я стою, сливаясь с ночной темнотой. Слышится смех, и я узнаю смех брата, что странно – ведь у меня нет ни братьев, ни сестер. Меня пробирает озноб, и женщина у костра снова оборачивается: она смотрит на меня и манит к себе, в круг людей. Не знаю, почему ее всегда скрывала темнота. Я помню ее запах и голос, помню, как ее натруженные за годы материнства руки обнимали меня в грозу. Но лицо оставалось разрешившейся всего несколько недель назад загадкой, тенью – ни цвета глаз, ни розовых губ, ни морщинок, отмечающих ход времени. Женщина существовала только ночью. Каждый раз, просыпаясь, я тосковала о ней, окутанной ночной тьмой, и пыталась позвать ее. Я помнила ее, но, стоило попытаться назвать по имени, язык прилипал к нёбу и память отказывала. Горло дрожало, но звуки не прорывались наружу. Тоска переполняла меня, и слезы выступали еще до того, как я размыкала глаза.

Иногда тоска принимала форму страха. Не помню детали, помню лишь само понимание – я не сомневалась, а именно четко понимала, – что мой дом на самом деле не мой. Кругом незнакомые вещи и все люди другие.

– Мы переехали, сладкая моя. Ты просто вспоминаешь наш старый дом, вот и все. – Когда я задавала такие вопросы, она, женщина из машины, всегда умела заставить меня почувствовать себя дурочкой. Дурочкой, пока я была маленькая, а когда стала старше – виноватой.

Если же я хотела поговорить о женщине из снов, начинала вспоминать ее глаза, черты лица, ощущение волос, мне предлагалось другое разумное объяснение.

– Помнишь, я уезжала на несколько недель ухаживать за твоей тетушкой Джун? После того как ей сделали операцию. – Что́ за операцию, мне никогда не объясняли, и которой, как выяснилось потом, никогда и не было. – Ты перепутала. Ты вспоминаешь двоюродную сестру отца, она приезжала посидеть с тобой.