В здоровом теле... (ЛП) - Монтанари Данила Комастри

— Это не повод для убийства, — возразил Аврелий.

— Могу подкинуть тебе повод получше, если хочешь, — ответила Помпония. — Будучи уверенными, что приберут к рукам все состояние старика, Папинии обручили дочерей с лучшими партиями Города, пообещав будущим зятьям богатое приданое в обмен на поддержку карьеры сыновей. Таким образом, новая женитьба главы семьи ставила на карту нечто гораздо большее, чем личную гордость. Рождение еще одного ребенка, к которому старик привязался бы с восторгом позднего отцовства, могло полностью перевернуть порядок наследования. Какой мотив для преступления может быть лучше?

— Стало быть, — заметил Аврелий, — эта парочка хитрецов просчиталась… Ты меня убедила, Помпония, теперь осталось лишь найти доказательства.

— Если это дело рук Цикуты, можешь и не надеяться: она достаточно хитра, чтобы не оставить никаких улик. А вот Папиний-младший — настолько самодовольный болван, что считает себя неуязвимым. Моли богов, чтобы виновным оказался он. У тебя будет гораздо больше шансов его прищучить! — изрекла матрона. — А теперь позволь мне побежать и заняться бедной Присциллой. Кто знает, может, ей захочется чего-нибудь особенного. Могу велеть принести свежих устриц с Лукринского озера, или…

Пока добрая матрона с удовольствием предавалась своим планам, Публий Аврелий счел уместным больше не задерживаться. В конце концов, его ждал визит в резиденцию покойного коллеги.

Сенатор Стаций велел остановить носилки перед увитым трауром домусом, что стоял за Овощным рынком.

Папиний-младший, ничуть не удивленный его появлением, встретил его с потемневшими от горя щеками и искусно взлохмаченными волосами — само воплощение доброго сына, сраженного горем.

— Ты пришел за книгой, верно? — без обиняков спросил он.

Публий Аврелий поостерегся отрицать, хоть и не имел ни малейшего понятия, о чем говорит его гостеприимный хозяин.

— Мой отец читал ее как раз в ночь на Календы, незадолго до того, как ему стало дурно, и на смертном одре он несколько раз повторил, чтобы мы ее тебе передали, — объяснил Папиний-младший, не скрывая своего удивления по поводу этого совершенно неожиданного дара.

«Значит, старик передал ему том, который, возможно, скрывает доказательства убийства», — подумал Аврелий, чувствуя, как по телу пробегает дрожь возбуждения. Разумеется, если бы умирающий не высказал свою волю в присутствии стольких свидетелей, сын поостерегся бы отдавать ему свиток. Но даже так у него было предостаточно времени, чтобы стереть со страниц любые улики…

— Я крайне удивлен этим даром, — продолжал хозяин дома. — Я полагал, вы с отцом были в очень плохих отношениях…

— Нет, ты ошибаешься, — беззастенчиво солгал Аврелий. — Напротив, в последнее время между нами зародилась крепкая дружба. Лучше расскажи, как он умер.

— Сердце, — вздохнул Папиний-младший. — Мы нашли его со склоненной над раскрытым папирусом головой. Жаровня погасла, а свеча догорела до половины. Очевидно, у него не хватило сил вовремя позвонить в колокольчик, чтобы позвать на помощь, а когда он наконец смог это сделать, было уже поздно… Единственное утешение — знать, что он угас мирно, в наших объятиях, — добавил хозяин дома, поглаживая скошенный подбородок потной рукой, на которой выделялась ониксовая печатка отца, что отныне делало его новым отцом семейства.

— Отчего же такой внезапный приступ? — осведомился Публий Аврелий. — Твой отец, казалось, был в добром здравии…

— Так и было, — признал юноша. — Он всегда вел простую и умеренную жизнь, подобающую доброму римлянину: скромная еда, немного вина, никакой роскоши…

— Никаких женщин… — самым невинным тоном продолжил Аврелий.

— В его-то возрасте, представь себе! — с досадой фыркнул Папиний.

— Что ж, он был бы не первым, — заметил сенатор.

— Говорю тебе, что… — замялся тот, оглядываясь в поисках помощи.

Жена, которая, очевидно, подслушивала, со скоростью молнии явилась на сцене, резким движением отдернув занавеску таблиния.

— Наш дом чтит традиции, поэтому никто не позволил бы себе совать нос в личные дела отца семейства, — властно вмешалась она.

Публий Аврелий искоса оглядел знаменитую Цикуту и решил, что более меткого прозвища и придумать было нельзя. Женщина была худая как щепка, а губы ее были такими тонкими, что казались краями плохо зажившей раны. Подбородок у нее был острый, а глаза — маленькие, бегающие, злые. Посреди ее костлявого тела живот, деформированный от многочисленных беременностей, казался дряблым, как бараний бурдюк, выжатый до последней капли затерявшимся в мавританской пустыне погонщиком верблюдов.

«Идеальная убийца», — заключил сенатор, пообещав себе никогда не поворачиваться к ней спиной, предварительно не надев кожаную лорику. Рядом с ней ее одутловатый муж, с его напускной важностью и елейностью, казалось, оправдывал свое существование лишь тем, что служил ей контрастом.

— Как бы то ни было, какая досада, что это случилось как раз тогда, когда он собирался снова жениться, — с деланым безразличием бросил Публий Аврелий.

— Что за бред ты несешь? — побледнел наследник.

— Какая глупость! Ума не приложу, как тебе могло прийти в голову подобное! — возмутилась жена, скривив губы в презрительной усмешке.

— Он сам мне в этом признался несколько дней назад, когда мы беседовали на ступенях Курии… — настаивал сенатор, который после стольких лет рядом с Кастором уже умел выдавать любую небылицу с важным и безразличным видом.

— Бедный Стаций, тебя провели как ребенка. Очевидно же, что мой свекор просто над тобой подшучивал! Ты ведь знаешь, как он порицал твою несдержанность, особенно в том, что касается женщин. И поскольку его поучения не производили на тебя никакого заметного эффекта, он решил прибегнуть к иронии, чтобы дать тебе понять, насколько смешон бывает человек, неспособный сохранить свое достоинство! — торопливо объяснила Цикута, проявив достаточную хитрость, чтобы предложить невинное толкование слов свекра, вместо того чтобы пытаться их опровергнуть.

— Понимаю… — пробормотал Аврелий, решившись бросить последнюю кость. — Могу я взглянуть на комнату, где он умер?

— К сожалению, там уже прибрано! — резко отрезала матрона, прежде чем ее муж успел открыть рот. — Но если желаешь отдать дань уважения усопшему, оставайся в атрии, а я пока принесу книгу.

Сенатору не оставалось ничего другого, как удалиться, произнеся несколько скорбных, подобающих случаю фраз.

Вскоре Кастор нагнал своего хозяина в носилках, стоявших на Овощном рынке.

— Какое счастье, господин, что я встал на страже у служебного входа! — сказал александриец сенатору. — Я перехватил гонца из Ланувия, который должен был доставить личное письмо главе семейства. Два дня назад он не застал его дома, а вчера этот болван Папиний-младший отказался его принять.

— Не говори мне, что ты перехватил свиток, Кастор! — ухмыльнулся патриций.

— Разумеется, господин. К счастью, я обладаю представительной внешностью, и сегодня утром на мне, по чистой случайности, была твоя самая нарядная туника. Поэтому мне не составило труда обмануть гонца, выдав себя за хозяина дома, — уточнил вольноотпущенник, передавая послание в руки сенатора.

Публий Аврелий быстро пробежал его глазами, нахмурившись.

— Ах, вот оно что! — воскликнул он. — Маленькая лгунья…

И, не добавив никаких объяснений, он спрятал пергамент под подушку носилок, уверенный, что секретарь уже и так знает его содержание.

— Кастор, — приказал он вольноотпущеннику, — немедленно осмотри квартал, где жила Присцилла, и выясни, когда она в последний раз встречалась с неким Лукцеем.

После того как александриец удалился, Публий Аврелий на несколько мгновений откинулся на подушки и закрыл глаза, пытаясь запечатлеть в памяти каждую деталь своего визита в домус Папиниев. Беглый осмотр тела, выставленного на катафалке, ничего ему не дал: единственными видимыми следами были несколько крошечных ожогов на правой руке и синяк на лбу, который старик, должно быть, получил, рухнув на стол.