– Вы видели её давно.
– Именно поэтому говорю не о возрасте. – Карцов пододвинул фотографию ближе к свету. – Женщина, которую вы держите под стражей, очень похожа на Евгению. Настолько, что человек, видевший ребёнка несколько раз пятнадцать лет назад, вероятно, поверил бы. Цвет волос можно изменить. Брови – тоже. Овал лица похож. Разрез глаз. Даже привычку чуть наклонять голову кто-то старательно скопировал. – Он поднял два пальца. – Но расстояние между глазами не меняется. Высота ушной раковины не меняется. Линия роста волос может отступить, но не становится другой. И ещё… – Андрей Николаевич замолчал.
– Что? – выдохнула я.
– Настоящая Татьяна в детстве сломала левую ключицу – неудачно упала с лошади. У неё осталась заметная неровность.
Мне сразу вспомнилось Татьянино декольте – гладкое, никакой деформации.
Александр Карлович оттолкнулся от стола и прокричал в коридор:
– Дмитрий Сергеевич!
Руднев появился так быстро, будто ждал за дверью.
– Что?
– Никого к заключённой! – резко заявил Бретцель. – Вообще никого. Вызовите врача, потом женщину-надзирательницу – нужно осмотреть левое плечо.
– Зачем? – нахмурился Руднев.
– Потому что, Дмитрий Сергеевич, – повернулся к нему Карцов, – вы, похоже, держите под арестом женщину, которая последние годы называлась Татьяной Киснемской, но ею не является.
Пристав замер, потом очень медленно выдохнул:
– Вот же…
Я закончила за него мысленно гораздо более «крепкими» словами.
Конечно, я захотела остаться и послушать. Не просто захотела: я была готова прирасти к стулу, объявить себя частью мебели, спрятаться за шкафом – что угодно, лишь бы присутствовать, когда они пойдут говорить с ней... с «не-Татьяной». Одно это слово переворачивало половину наших прежних догадок. Её избегание Евгении, холодность, разговор по-английски… Всё.
– Можно я останусь? – спросила, сложив молитвенно ладошки.
– Нет, – одновременно произнесли Александр Карлович и Карцов.
– Почему? – недовольно удивилась я.
– Потому что это официальный допрос. – Бретцель уже собирал бумаги. Голос стал служебным и сухим. – Не семейное развлечение.
– Я столько месяцев…
– Именно поэтому, – резка прервал меня Александр Карлович.
– Я слышала разговор с Гардингом…
– Мы знаем, – не сдавался надворный советник.
– Она стреляла в меня…
– В меня… – поправил он.
– Целилась-то в меня… – Тут я уже не на шутку возмутилась.
Карцов наблюдал за нами с нескрываемым интересом.
– Александр Карлович, – медленно протянул Андрей Николаевич, – вы явно упустили из рассказа некоторые оттенки.
– Андрей Николаевич… – недовольно поморщился Бретцель.
– Молчу…
– Мне нужно знать… – шагнула я ближе к надворному советнику.
На миг его лицо изменилось. Совсем чуть-чуть. Жёсткость осталась, но взгляд смягчился.
– Узнаете.
– Когда?
– Когда смогу рассказать.
– Это может значить «через месяц».
– Значит, проявите терпение. Вам полезен новый опыт.
– Вы невозможный человек, – возмутилась я.
– Спасибо, – резко выдохнул мужчина.
– Сударыня, – взял со стола шляпу Карцов, – если это вас утешит, я тоже очень хочу услышать, что она скажет.
– Вам-то как раз можно.
– В этом и преимущество чина, – широко улыбнулся он.
Я посмотрела на корзину, потом на мужчин, потом снова на корзину. Мне очень хотелось от негодования унести всё обратно, но, боюсь, Феня не поймёт подобного поведения.
– Хотя бы поешьте.
– Что? – моргнул Александр Карлович.
– Феня меня убьёт, если я принесу обратно всё нетронутым. Вы можете допрашивать шпионов сколько угодно, но с Феней потом объясняйтесь сами.
Карцов впервые рассмеялся, негромко, но совершенно искренне.
– Вот теперь я понимаю, почему вы приходите к Осиповым почти ежедневно, Бретцель.
– Андрей Николаевич… – холодно посмотрел на него Александр Карлович.
– Что?
– Не начинайте…
– Я ещё ничего не начал.
Я оставила корзину и ушла, снедаемая любопытством. Нет. Снедаемая – слишком слабое слово. Оно меня жрало, медленно и со вкусом.
Этим вечером Александр Карлович не пришёл. Не пришёл и на следующий день. Феня ворчала. Ираида Степановна делала вид, что совершенно довольна. Я каждые полчаса подходила к окну.
На второй вечер тётушка наконец не выдержала.
– Ольга, душа моя, ты сейчас протрёшь дырку в занавеске.
– Я просто смотрю на улицу.
– В сорок седьмой раз?
– Там интересный прохожий.
Ираида Степановна выглянула: у забора дремал старый пёс.
– Очень.
Только через неделю ближе к вечернему чаю у ворот остановилась знакомая пролётка. Я услышала её раньше, чем увидела, Феня тоже. Кухарка выглянула из кухни, вытерла руки о передник и торжествующе буркнула:
– Я же говорила, придёт. Пирог с грибами он раной чувствует.
– Феня… – поджала губы тётушка.
– Молчу, молчу…
Через несколько минут Александр Карлович вошёл в столовую. Выглядел плохо. Не больным и уставшим, нет. Просто под глазами пролегли тени, воротник расстёгнут сильнее обычного, на пальцах чернильные пятна. От сюртука пахло табаком, бумагой и… улицей.
Он поздоровался и сел. Феня без всяких вопросов поставила перед ним чай и кусок пирога.
– Сначала ешьте.
– Феокла…
– Ешьте.
Он послушался. Вот до чего доводит работа с иностранной разведкой: даже надворные советники начинают слушаться кухарок. Я выдержала ровно три укуса.
– Ну?
– Добрый вечер, Ольга Алексеевна, – проглотил очередной кусок Бретцель.
– Уже был.
– Хороший пирог.
– Александр Карлович…
– Не давите на раненого.
– Вы давно выздоровели.
– Это спорно.
Я положила ладонь на стол.
– Кто она?
Глава 36
Он перестал изображать простачка. Чашка опустилась на блюдце. Александр Карлович провёл большим пальцем по фарфоровому краю, потом поднял взгляд.
– Мария Шандаль.
– И? – Я жаждала продолжения.
– Возможно.
– Что значит «возможно»?
– То и значит. Она назвалась Марией Шандаль, но Андрей Николаевич не уверен, что это имя настоящее. Я тоже.
– А Татьяна? – Тётушка застыла с шитьём в руках.
Александр Карлович печально посмотрел на Ираиду Степановну:
– Настоящая Татьяна Анатольевна… умерла несколько лет назад.
Игла выскользнула из пальцев тётушки и едва слышно звякнула о пол. Феня замерла с ножом над пирогом. А у меня внутри всё мгновенно сжалось. Мы ведь подозревали. Эта мысль давно жила где-то на задворках сознания, слишком неприятная, чтобы произносить её вслух. Но догадываться – одно. Совсем другое – услышать, что ты оказалась права.
– Рассказывайте, – выдохнула я.
– Увы, не всё, – серьёзно посмотрел на меня Бретцель.
– Что? – удивлённо уставилась я на него.
– Не всё могу рассказать.
– Да что вы… – начала закипать я.
– Ольга... – В его голосе впервые прозвучало такое жёсткое предупреждение, что я остановилась. – Есть вещи, которые касаются не только убийства Евгении Ивановны и не только Рязани. Я расскажу то, что касается Марии, Татьяны и Киснемских.
– А остальное?
– Не спрашивайте, – отрезал надворный советник.
– Разумеется… теперь я только об этом и буду думать.
– Я предполагал… – улыбнулся он, потом отпил чай и медленно начал: – Мария родилась в Вене. Дочь певицы... Не с большой сцены, скорее салонов, частных представлений, дешёвых театров.
– То есть росла в богеме.
– В её самой грязной части. – В голосе Бретцеля не было осуждения, только сухая констатация. – Мать Марии много лет сотрудничала с австрийским Эвиденцбюро[1]. Женщина была привлекательной, умела нравиться мужчинам, знала французский и итальянский. Её использовали для знакомств с иностранцами: военными, чиновниками, дипломатами…
– Девка с детства в таком крутилась? – медленно перекрестилась Феня, уже даже не делая вид, что она тут просто по делу.
