Иди на мой голос - Ригби Эл

– Сальери, Господи, простите, я всюду несу один разлад и хаос, я…

– Не важно. Ничего страшного.

Надо было позвать слугу, но губы как онемели. Как беспощадна смерть, как жестоки кровные узы. И как слабы в своих болезненных привязанностях люди, оплакивающие даже разбитые цепи. В алом вине отражалось уличное солнце. В алое вино упала слеза.

– Вы – единственный, кто способен понять меня и это чувство – когда теряешь того, кого любил и ненавидел разом.

Так он сказал, прежде чем лишиться чувств и забыться болезненным сном на узкой софе. Теперь я вижу его лицо в неровном свете заката, слышу тяжелое дыхание и молюсь, чтобы не повторился один из тех эмоционально-лихорадочных приступов, которые с ним случаются: поднимается жар, учащается сердцебиение. Может, все исправит недолгий сон?..

Солнечные тени пляшут на стене. Я узнаю в них что-то, и мне нерадостно от этого узнавания. Я задаю себе вопросы, на которые никогда не найду ответа. Я будоражу собственную память.

Каким был мой отец? У него ведь действительно было общее с покойным Леопольдом Моцартом. Властный и уверенный, умеющий пробивать себе дорогу и вести по ней семью. Правда, они хотели разного. Родитель Моцарта мечтал о славе и блеске, мой лишь жаждал крепкой почвы под нашими ногами. Леопольд Моцарт любил искусство и растил гения. Подчеркивая, насколько его сын особенный, он дал ему имя Амадеус, „любимец богов“. А мой отец… подчеркивая, что я не должен от него отличаться, он назвал меня своим собственным именем. Антонио.

Сочетание звуков, тяжелое, как спилы деревьев, сплавляемых торговцами по нашей реке. Сочетание звуков, которое даже сейчас напоминает о прошлом. Я не люблю свое имя, порой почти ненавижу. Обращение по фамилии, пусть фамилия тоже общая с отцом, приятнее для моего слуха. Так и Вольфганг… он избегает своего второго имени. Даже детские сокращения „Вольфи“ и „Вольферль“, используемые супругой, ему приятнее.

Удивительно, о скольких вещах вроде бы забытых я стал задумываться с тех пор, как пересеклись наши дороги. И сколько вещей преобразились и обрели иные цвета, иные тональности.

…Завтра я сделаю вид, что не видел его пьяных слез, не слышал проклятий и то горестных, то гневных воззваний к покойному отцу. Я просто отправлюсь с ним на новую постановку в Бургтеатр. Это комическая опера какого-то французишки, бездарная, как по сюжету, так и по музыке, пусть голоса и недурны. Думаю, смешение ее с грязью непременно развеет Моцарта. А потом… говорят, его опять пригласили в Прагу, и там он задумал нечто новое. А ничто не лечит израненную душу так, как путешествие вдаль…»

До Паддингтона было не близко. В тумане извозчик боялся подгонять лошадей, и мы уныло плелись по грязным улицам. Из окон сквозило; Джил нахохлилась, забилась в угол. Решив, что надо бы ввести ее в курс дела, я осторожно поинтересовался:

– Что ты знаешь об этой женщине? О Леди?

– Я полицейская с позавчера, – буркнула она. – Я даже стрелять еще нормально не умею. До этого я была стукачом и носила в баре выпивку. Меня это вполне устраивало, только платили бы побольше.

– Так зачем ты Эгельманну? – удивился я.

Джил дернула плечом.

– Он мне доверяет. А тебе нет.

– То есть ты шпионишь за нами и так открыто это признаешь?

Подведенные черным карандашом брови приподнялись.

– А мы – это кто?

– Лоррейн Белл, Герберт Нельсон, я…

Она рассмеялась.

– Чушь. Есть они, а есть ты. «Мы» нет, иначе ты был бы не со мной.

– Не говори о том, чего не знаешь. – Хмурясь, я посмотрел ей в глаза.

– Как угодно, – холодно отозвалась она, щурясь. – Итак… об этой вашей преступнице я знаю только, что она помешалась на каком-то музыканте, и что она помогает отродьям из колоний. Хмырь, к которому мы едем, – ее бывший дружок. Он ее выдаст, да?

– Дружок? Наверное… – медленно ответил я, думая совсем о другом.

«Мы» действительно нет, хватит отрицать это. Я уставился в окно, прижался к нему лбом. Джил вдруг придвинулась и пихнула меня локтем.

– Брось. Я не со зла. Знаю, не мое это дело, да только… она барышня. Да?

– Леди?

– Лоррейн эта ваша. И Эгельманн о ней говорил, и ты… ну, барышня?

– Правильно – дама, – поправил я. – Барышни у русских.

– И еще она сыщик? Верно?

– Да.

– Выбрось ее из головы, найди ровню. – Джил хмыкнула. – Эгельманн сказал, она спит с кем-то своего класса.

– Мне все равно, – отрезал я. – А что ты забыла в полиции? Как тебя взяли?

– У меня голова есть, и я быстро бегаю. Вот и вся ваша полицейская сила. Остальное приобретается, не боги горшки обжигают.

Подумать только. У этой Джил удивительно узкий взгляд на мир. Если работу в полиции она считает такой же простой, как протирание вокзальных столов и кропание доносов, то вскоре будет разочарована. Я не ответил. Она, видимо, недовольная, хмыкнула.

– Что, злю я тебя?

– Нет.

– А я неправду тебе сказала, – продолжала она ерничать.

– Не сомневаюсь, – равнодушно отозвался я.

– Даже не спросишь, о чем?

– Нет.

– Какие же вы, мужчины, обидчивые. Как дети.

С тяжелым вздохом я повернулся к ней. Настроение неуклонно портилось, и только монотонный стук копыт заставлял еще как-то сохранять спокойствие. Джил заявила:

– Ты злой, потому что твоя дамочка тебя бросила. Эгельманн злой, потому что его дружок из лаборатории пропал. А мой хозяин в баре злой, потому что я ему не дала…

– Стой, – перебил я, впервые уловив в разговоре что-то значимое. – Пропал? Артур Сальваторе пропал?

– Да. Пока ждала тебя, слышала, как Эгельманн звонил его начальнику, а потом кого-то опять посылал в лабораторию. Она закрыта, и мальчишки на побегушках тоже нет.

Я прикрыл глаза, нервно затеребил манжету. Самые нерадостные мысли зароились в голове. Я беспокоился за токсиколога, не меньше – за то, как настроение Эгельманна скажется на всем. Даже я заметил, что Сальваторе стал не последним человеком в окружении моего нового шефа. И едва ли не единственным, способным усмирить его взрывную натуру.

– Черт. – Я потер лоб и, спохватившись, снова перевел взгляд на Джил. – Так о чем ты говорила?

Она не успела ответить: впереди замаячила каменная ограда с грифонами по обе стороны ворот. Экипаж остановился у небольшой будки – видимо, часового поста. К нашему окну подошел пожилой человек с нашивками констебля на форме, которому я, поздоровавшись, отдал лист с подписью и печатью Эгельманна. Мужчина бегло глянул на чернильный кругляш с короной, потом цепко всмотрелся в мое лицо.

– Советую поторопиться. Время приема кончилось, обычно мы не делаем исключений.

– Даже для полиции? – подняла брови Джил.

– Да, мисс. – Мужчина бросил взгляд на громаду центрального корпуса. – Проезжайте.

Он пошел назад к посту, спеша снова укрыться от крепнущего ветра. За его спиной я увидел винтовку. Возница тронул лошадей, и дом умалишенных начал надвигаться на нас. Вблизи он не казался таким гнетущим, хотя бы потому, что в узких окнах горел свет. И все же я испытывал некоторое беспокойство, Джил, видимо, тоже: больше она не заговаривала.

Едва мы выбрались на улицу, по крутым ступеням навстречу спустился высокий рыжий мужчина. Внимательные глаза из-под тяжелых бровей скользнули по нашим лицам.

– Констебль Соммерс? Доктор Шерборн, главный врач.

– Рад знакомству. – Я пожал жилистую руку. – Пусть при таких обстоятельствах.

– Следуйте за мной.

– А много сумасшедших у вас? – неожиданно подала голос Джил.

Я обернулся. Она стояла за моим плечом, еще бледнее, чем раньше. И куда только делся весь боевой запал и желание надо мной смеяться? Шерборн тоже окинул ее взглядом и чуть заметно улыбнулся.

– Не волнуйтесь, мисс, все уже заперты. К тому же, – он чуть сдвинул брови, – в том крыле, куда я вас провожу, в основном, лежачие больные. Некоторые наши врачи обоснованно называют это место «Мортариум».