– А… матушка… – проговорила я осторожно. – Она…
– Ты что ж, и это забыла? – Ираида Степановна мягко, но с болью посмотрела на меня. – Нет её уж шестой год. Ты ведь сама при ней была до последнего.
Я молча втянула воздух. Мать умерла… Страшная мысль, если бы речь шла обо мне, но сейчас это признание принесло почти постыдное облегчение. Одним человеком меньше, что способен с первого взгляда понять, что в дочери что-то изменилось.
– Простите, тётушка, – прошептала я прикрывая глаза, будто от головной боли. – Иногда словно что-то всплывает… кусочек, ощущение, какое-то слово, а целого нет. Стоит попытаться ухватиться – и всё опять расползается.
Вот это звучало уже значительно лучше. Правдоподобнее. Она сразу кивнула.
– Конечно, конечно. И не мучь себя. Всё вспомнится. Я тебе помогу.
Вот именно этого я и боялась. Помощь в таких случаях часто опаснее недоверия. Когда тебе начинают подсовывать готовую личность, в ней очень легко утонуть. И всё же выбора у меня не было.
– Расскажите… – тихо попросила я. – Немного. Мне так будет легче.
Она пристально посмотрела на меня, и я на секунду испугалась: сейчас поймёт. Сейчас почувствует, что с её племянницей что-то не то. Не потому, что я что-то не так сказала, а потому, что близкие всегда чувствуют перемену не умом, а сердцем. Но Ираида Степановна, вероятно, увидела только то, во что сама хотела верить: ослабленную болезнью племянницу, испуганную собственной… пустотой.
– Что ж, – сказала она после небольшой паузы. – Ты у меня, душа моя, Ольга Алексеевна Васильчикова. Двадцати четырёх лет. Выпускница Мариинской гимназии, чем я, признаться, всегда гордилась больше, чем следовало, – тут в её голосе мелькнула слабая, усталая улыбка. – А уж как ты место своё в рязанской гимназии получила, то и вовсе. Не каждой это удаётся. Учительница русского языка и словесности. Девицы тебя любят, хотя и побаиваются немного. Слишком уж ты у нас серьёзная.
Двадцать четыре?! У меня перехватило дыхание. Не потому, что двадцать четыре – это ужасно. С точки зрения физиологии, наоборот, прекрасный возраст. Но… её что, не кормили? Или у Васильчиковых настолько плохо с деньгами?
– Отец твой, Алексей Степанович, служит в Тобольске, – продолжала Ираида Степановна, не замечая моего смятения. – Жалованье там выше, потому и отправился туда после смерти твоей матушки. Присылает сколько может. Нечасто, но ведь и ему нелегко. А мы здесь… ну, как можем... С божьей помощью…
Она не жаловалась ни интонацией, ни взглядом, и именно поэтому всё стало ясно. Денег мало. Очень мало. Дом содержится бережно. Одежду чинят. Слуг, судя по одной Матрёне, почти нет.
– И… мы живём вдвоём? – спросила я.
– Да кто ж ещё? – удивилась она. – Мы да Матрёнка с Феней, кухаркой нашей. Иногда приходит прачка да на тяжёлое кого иногда наймём, если уж совсем нужда. Да это тебе всё известно. Господи, страшно-то как, когда ты на собственный дом смотришь, будто гостья.
Я опустила глаза. Собственный дом… Если бы…
Дверь тихонько скрипнула, и в комнату боком протиснулась Матрёна, стараясь не задеть косяк подносом. В глубокой чашке подрагивал горячий бульон, от которого тянуло курицей и луком; рядом лежал ломоть подсушенного хлеба, а возле него поблёскивала маленькая рюмка с какой-то янтарной настойкой.
– Вот, барыня, – сказала она, обращаясь к тётке, но при этом не сводя с меня настороженных глаз. – Фёкла велела сказать: бульон вчерашний, хороший ещё. А это от доктора – капли.
– Поставь сюда, – велела Ираида Степановна, указав на столик у кровати.
Матрёна послушно поставила поднос, поправила съехавший передник, потопталась ещё немного и всё-таки не выдержала:
– Барыня… а она теперь точно… ну… живая совсем?
Я бы, пожалуй, рассмеялась, если бы не была занята борьбой с подступающей истерикой.
– Господи, Матрёна, ну что за язык у тебя! – тётушка со стуком положила ладонь на подлокотник кресла. – Что ты несёшь?
– А что я? – обиженно пробормотала девка. – Я ж не со зла. Просто сама видела… её ж уже вниз снесли. И лицо накрыли. И доктор тогда…
– Доктор ошибся! – тётка рубанула ладонью по воздуху так резко, что Матрёнка вздрогнула. – Всё. Больше я этого слышать не хочу. И по дому не болтай, поняла?
Девушка насупилась, но по упрямо поджатым губам было ясно: сомнения никуда не делись.
А я смотрела на чашку. Над бульоном ещё поднимался пар, пахло жиром, перцем, варёной курицей – совершенно обыкновенной едой, и именно от этой обыкновенности мне вдруг стало не по себе. Слишком настоящий запах. Слишком настоящий голод, от которого сводило пустой желудок. Если это всё-таки бред, то чертовски убедительный.
– Ступай уж, – Ираида Степановна устало повела рукой в сторону двери, а потом, смягчившись, добавила: – И смотри мне, Матрёна, не болтай попусту. Не хватало ещё, чтобы к вечеру весь город толковал про восставшую покойницу.
– Да поняла я, – проворчала Матрёнка, но спорить не решилась и быстро юркнула за дверь.
Тишина после неё показалась почти благородной.
Ираида Степановна придвинула к себе поднос, взяла чашку обеими руками и осторожно подула на бульон.
– Ну-ка, попробуй хоть немного. Только не торопись.
Я сделала первый глоток и едва удержалась, чтобы не выпить сразу половину чашки. Бульон оказался жирноватым, соли Фёкла явно не пожалела, зато он был горячий – почти обжигающий, и это тепло оказалось сейчас важнее любого вкуса. Оно медленно прокатилось по пересохшему горлу, добралось до желудка, и тело откликнулось так жадно, что пальцы сами крепче обхватили чашку.
Ещё глоток, потом ещё один. Кажется, я только сейчас поняла, насколько была голодна. Вернее, насколько голодна была Ольга: это тело давно не получало нормальной еды и сейчас принимало самый обычный куриный бульон почти как лекарство.
– Хорошо, – сказала я.
– Ещё бы. С утра только воду да ложку киселя в тебя и удалось влить. Я уж боялась, не пойдёшь ли ты следом за матушкой.
Я аккуратно поставила чашку на поднос.
– А… моя работа? – спросила я, рискуя снова, но уже осторожнее. – В гимназии… знают?
– Разумеется, знают. Я сама посылала. И из попечительского совета справлялись. Господи, да как же не знать, когда три недели без памяти лежишь.
Из попечительского совета… гимназии. Учительница словесности.
Я медленно кивнула. И тут меня накрыла ещё одна мысль, неприятная, как ледяная вода за ворот. Я не смогу её заменить. Совсем. Я не могу просто надеть её платье и выйти в класс. Меня там раскусят на раз-два.
Похоже, мысль отразилась у меня на лице, потому что Ираида Степановна тут же встревожилась.
– Что опять? Голова?
– Нет… – Я заставила себя выпить ещё бульона. – Просто всё кажется… очень далёким.
– И будет казаться, покуда силы не вернутся, – сказала она. – Ты только не рвись раньше времени. Доктор запретил. Да и в гимназии ведь люди, не звери. Поймут. Отдохнёшь.
Отдохну… Замечательно!
Я кивнула, а сама думала совсем о другом. О том, что у меня, кажется, нет ни одной точки опоры, кроме способности молчать, слушать и запоминать.
После еды меня снова разморило. Тело было неблагодарное, утомлённое, оно постоянно напоминало, что сознание – ещё не хозяин, а только временный квартирант.
Ираида Степановна помогла мне лечь, поправила одеяло и уже собиралась отойти, когда я, сама не зная зачем, поймала её за руку.
– Тётушка.
Она сразу наклонилась.
– Что, душа моя?
Я хотела спросить: это сон? Я умерла? Как давно вы знаете эту девушку? Что у неё за лицо? Есть ли в доме зеркало? Как не сойти с ума, если от твоей жизни осталась только память, а всё остальное принадлежит мёртвой учительнице?
Но вместо этого услышала собственный голос:
– Вы… правда рады, что я жива?
Вопрос был такой детский и такой нелепый, что мне самой стало стыдно. Но Ираида Степановна вдруг села обратно на стул и очень медленно, очень бережно накрыла мою руку обеими своими ладонями.
