– А вы уверены, что она… хорошая? – хмыкнула я.
– В лице Александра Карловича? Чрезвычайно, – солидно покивал Карцов.
– Вы его сейчас… хвалите? – у меня аж глаза пытались вылезти за пределы дозволенного.
– Я достаточно уверен в себе, чтобы признавать достоинства соперника, – степенно заявил он.
Такое мужское спокойствие хотелось чем-нибудь ткнуть. Хотя бы ложкой. Но я… удержалась.
– Есть ещё одно обстоятельство.
– Слушаю.
– Евгения Ивановна.
– Что именно? – На этот раз Карцов не улыбнулся, только взгляд стал чуть темнее.
– Вы ведь были её… любовником.
Феня за открытой дверью так резко поставила миску, что ягоды раскатились, но я не повернула головы. Карцов тоже.
– Был, – спокойно подтвердил Андрей Николаевич, и даже не стал юлить.
– И вас не смущает, что теперь вы предлагаете ухаживание женщине, которая… принимала участие в расследовании её убийства?
– Нет, – улыбнулся Карцов.
– Почему?
– Потому что это было очень давно… – Он провёл пальцем по краю чашки.
– Насколько?
– Когда я ещё служил в Белграде.
Я прикинула. Начало его службы там – конец пятидесятых. Почти двадцать лет назад.
– Вы были молодым секретарём, – усмехнулась я.
– Очень молодым и, как теперь понимаю, довольно самоуверенным.
– А Евгения?
В его лице что-то дрогнуло. Не боль, скорее воспоминание.
– Красива, талантлива, невыносима, смешлива… Умела заставить мужчину за один лишь вечер решить, что он встретил женщину всей своей жизни, а через неделю – понять, что она сама так никогда не думала.
Я усмехнулась. Да… на Евгению похоже.
– И отношения… закончились?..
– Давно.
– Совсем?
– Ольга Алексеевна, – он посмотрел прямо, – я надеюсь, вы не собираетесь ревновать меня к покойнице?
Я сначала опешила, потом не выдержала и рассмеялась:
– Вы удивительный человек.
– Это отказ?
– Нет… это… диагноз.
– С вашей тягой к медицине я принимаю это особенно серьёзно.
Я взяла чашку, наконец найдя занятие рукам. Ведь оставался вопрос, который был куда неприятнее предыдущих. Я долго собиралась, но потом всё-таки решилась.
– Андрей Николаевич.
– Да?
– А наследство?
– Что наследство? – не понял Карцов или сделал вид.
– Киснемских… – всмотрелась я в его глаза. – Оно имеет отношение к вашему желанию за мной ухаживать?
Вот теперь он задумался. Не обиделся, не возмутился, не начал уверять, что я нанесла ему страшное оскорбление. И это тоже было ответом.
Андрей Николаевич откинулся на спинку кресла и несколько секунд смотрел на сад.
– Хотите честно?
– Только так и желательно.
– Хорошо, – он повернулся. – Большое состояние у жены мне не помешало бы.
– Как… романтично… – Я даже ухмыльнулась.
– Вы просили честно.
– Продолжайте.
– Но, если суд решит, что вам ничего не причитается, моего намерения это не изменит.
– Почему? – Теперь уже я смотрела внимательнее.
– Вы необычная…
– Это можно понять и как оскорбление, – нахмурилась я.
– Не в данном случае. – Карцов сцепил пальцы. – У вас незаурядный ум. Вы умеете замечать то, мимо чего другие проходят. Сопоставлять, сомневаться и…
– И предлагать вырывать языки.
– Именно этот аспект я собирался тактично опустить, – улыбнулся мужчина, а я лишь фыркнула в ответ. – Кроме того, – продолжил Андрей Николаевич, – в вас есть авантюрная жилка.
– Александр Карлович называет её «отсутствием инстинкта самосохранения».
– Александр Карлович склонен к драматизму, когда дело касается вас.
Я промолчала, и он продолжил:
– Моя служба, – Карцов чуть пожал плечами, – редко бывает спокойной. Назначения, переезды, другие страны. Люди, которые улыбаются вам за столом, а на следующий день пытаются подкупить секретаря. Мне меньше всего нужна жена, которая при слове «подкуп» упадёт в обморок или всю жизнь будет считать Петербург единственным возможным местом, достойным проживания.
– А я, значит, готова жить где угодно? – возмутилась я подобным запросам.
– Вас признали мёртвой после долгой болезни, а через несколько месяцев вы полезли в шпионское дело, а сейчас, после покушения, собираетесь поступать на медицинские курсы. Думаю, смена страны вас не убьёт.
Я чуть не поперхнулась. Если бы он знал, насколько точен.
– Ещё что-то? – Мне уже даже стало интересно.
– Вы честолюбивы.
– Вот это уже звучит сомнительно, – нахмурилась я.
– Почему? Честолюбие не порок, пока человек умеет им управлять. Вы хотите большего, чем жизнь провинциальной учительницы. Не стыдитесь этого. Мне нравится. – Он обходился без пылких речей и высокопарных слов, и оттого сказанное казалось только весомее. – Вы умны, наблюдательны. Способны поддержать разговор с людьми разного положения. Не падаете в обморок от неприятных фактов. И… – Карцов чуть замялся.
– Что?
– У вас есть чувство патриотизма.
– Это вы откуда взяли? – моргнула я.
– По вашим реакциям на войну, по отношению к архиву, по тому, как вы говорили о людях, продающих государственные сведения. – Он наклонился чуть вперёд. – Для меня это важно. И главное – вы честны.
Я опустила глаза. Вот тут стало неприятно. Очень. Будто кто-то осторожно ткнул пальцем в место, которое я старательно закрывала от всех.
Честна… Я, Ирина Миронова, живущая под чужим именем – именем умершей Ольги Васильчиковой. Женщина, что каждое утро видит в зеркале не своё лицо. Женщина, которая обманывает тётушку, Бырдина, Бретцеля, а теперь ещё и Карцова. Обманывает по большей части не словами. Просто позволяет им верить в собственные догадки. Щёки стали горячими.
– Не идеализируйте меня… – Взяла чай, хотя пить не хотелось. – Вы знаете меня слишком мало.
– Для этого и существуют ухаживания.
Он произнёс это спокойно, разумно, и я вдруг поняла, почему дипломат в нём никогда не выключается до конца. Даже предложение ухаживания он строил как переговоры. Намерение, условия, риски, преимущества. И всё же не было ощущения, что меня оценивают как лошадь на ярмарке… Скорее – как возможного союзника. Для Карцова, наверное, это и было одной из форм близости.
Мы немного помолчали. Самовар тихо потрескивал. Феня на кухне уже перестала изображать, что перебирает крыжовник, и теперь, судя по звукам, совершенно бесшумно мыла одну и ту же тарелку.
– Впрочем, – Андрей Николаевич вдруг усмехнулся, – я не считаю себя хуже Бретцеля.
– А мы опять к нему вернулись? – От неожиданности я подняла голову.
– Приходится. Вы сами назвали его первым препятствием. Хотя, насколько я знаю, Александр Карлович, приехав в Рязань, весьма активно ухаживал за наследницей Киснемских.
– За лже-Татьяной… я помню... – Мне стало довольно неприятно.
– Александр Карлович – человек практичный, – продолжил он. – Красивая молодая женщина, большое состояние, хорошее положение, семья с дипломатическими связями… отличный выбор…
– Но… ведь прекратил… ухаживать… – Я почувствовала, как ложка в пальцах стала холодной.
– Только когда стало ясно, – чуть нахмурился Карцов, – что Татьяна связана с преступлением.
В груди полоснуло так резко, будто кто-то приложил раскалённый металл... хотя… мы тогда вообще едва знали друг друга. Так почему же так больно от этих слов?
– Более того, – продолжил Андрей Николаевич, видимо, не заметив моего состояния, – именно Александр Карлович сильнее всех настаивал на том, чтобы для Марии выбили гарантии. Он-то меня и убедил.
Глава 44
– Что? – Я медленно подняла глаза.
– Именно он убеждал меня добиться разрешения на ходатайство о помиловании при сотрудничестве.
– Александр?
– Да.
– Почему?
– Считал, – пожал плечами Карцов, – что она запугана Гардингом. Что могла стать жертвой обстоятельств. Подключил каких-то своих знакомых в Петербурге, чтобы ускорить дело. Честно говоря, если бы не его настойчивость, я бы не стал так терзать начальство. Да и навряд ли бы оно так быстро согласилось без давления из других департаментов.
