– Надо его снять, – сказал я, не двигаясь с места.
Ванесса потянулась за кружкой, отхлебнула теплого молока.
Пару минут спустя Джонатан вернулся.
– Письмо Патрика адресовано «матери», – сообщил он, стаскивая с рук кожаные перчатки.
Патрик писал, что больше не видит причин оставаться в этом мире. Ощущение, что он подвел отца, стало невыносимым. Он просил мать не оплакивать его, а верить, что ему больше не больно. Пересказав все это, Джонатан взглянул на меня. Мы оба знали, что писал не Патрик, а Гамлет, мы наблюдали за ним: его походка, язык тела, каждый жест – в них не было ничего от Патрика. Он играл роль. Но принимая во внимание, что рассказывала о его родителях Нина, это письмо снимало с нас все подозрения. Несс, видевшая нас рядом с телом, напротив, могла бы задаться самыми разными вопросами. Сколько времени прошло с момента смерти до нашего прихода? Она могла бы спросить про музыку, свечи, про то, почему сцена выглядела так, будто ее специально подготовили для упражнения, а не бросили неприбранной. Но она не стала.
Но больше всего я стыжусь другого. Я сидел на диване, утопая в тяжелых подушках, и мне хотелось говорить об одном: о том, как великолепно он играл в последние минуты жизни, и как мне хотелось бы увидеть Гамлета в исполнении этого человека, и что, если у меня еще появится шанс сыграть эту роль, я буду работать в сто раз усерднее, пойду еще дальше, чем прежде.
Джонатан сел напротив, потер веки пальцами, сложенными домиком.
– У нас есть возможность решить, хотим ли мы иметь к этому отношение, – сказал он. – Разумеется, меня беспокоит репутация школы, но сейчас это не главное. Будущее в ваших руках, и нельзя допустить, чтобы его у вас отняли.
Музыка в Зале № 1 остановилась, и наступила тишина. Но я все еще слышал поскрипывание. Дерево о дерево. Столбик балюстрады в пазу. Я посмотрел на Джонатана, на Ванессу – похоже, этот звук слышал я один.
Несс разглядывала черно-белые фотографии на стене у двери. Выпускники. Легенды. Гораздо моложе, чем знали их мы, но с решимостью, какую редко увидишь в студийных снимках актеров. Она перевела взгляд на меня, казалось, заглянула в самую душу, после чего встала.
– Я домой, – сказала она.
Джонатан закрыл глаза, опустил голову. Договор был заключен. Мне даже не пришлось ничего решать.
Джонатан поднялся, взял с вешалки шляпу, пальто, сумку. Сложил вместе ладони и указал на нас – раз, два. Несс открыла дверь учительской, я тоже встал, и мы вышли в коридор. Мерцание свечей, пробивающееся из-под дверей Зала № 1, манило меня, но Ванесса, уже шагающая к выходу, многозначительно кашлянула. Мы вместе вышли из Церкви и направились к дороге. Ванесса дала мне двадцатифунтовую банкноту и поймала себе такси. Проводив ее взглядом, я побрел на юг; через несколько минут рядом притормозило такси, и мне ничего не оставалось, как сесть в машину. Остаток ночи я лежал на матрасе в своем закутке на складе, и в ушах у меня стоял скрип дерева, навязчивый, как тиканье часов.
В воскресенье Ванесса позвала меня пообедать на набережной Саут-Банка. О смерти Патрика уже знала вся двадцать восьмая группа; кто-то предложил собраться на вечернюю заупокойную молитву, но Несс задушила инициативу в зародыше, объяснив это заботой о чувствах родных; сперва, сказала она, лучше выяснить подробности. Ни о какой близости между нами, разумеется, речи быть уже не могло, но, не считая этого, она вела себя как обычно. Я чувствовал себя хуже некуда.
– Выглядишь хуже некуда, – отметила Несс, когда я сел за стол. – Но это ничего, – сказала она и добавила, что, если кто-нибудь спросит, как я себя чувствую, разумнее будет сосредоточиться на том, отменят ли спектакль.
– Каким козлом надо быть, чтобы спрашивать о спектакле? – сказал я.
– Просто веди себя так же, как в последние несколько месяцев, – сказала она, складывая приборы на тарелке. – Не выходи из роли.
На следующий день в Церковь приехала полиция, но, как Ванесса и надеялась, допрашивать нас по отдельности никто не стал. Полицейские поговорили с учителями, и Джонатан сказал, что уходил последним, и это была чистая правда, а еще – что он понятия не имел, что Патрик все еще в здании. Он сказал, что чувствует ответственность за случившееся, ведь все ожидали, что главная роль достанется Патрику, а он выбрал другого.
Позже с нами разговаривала полицейская – Клоди, координатор по работе с гражданским населением. Клоди выразила соболезнования и сказала, что подобное не должно происходить с молодыми людьми вроде нас. Потом упомянула службу помощи, поинтересовалась у Агги, есть ли в Консерватории штатный психолог – его не было, – и сказала, что даст нам контакт в Национальной службе здравоохранения. И лишь под конец начала задавать вопросы.
– Кто-нибудь из вас подозревал, что Патрик может покончить с собой?
– Последние месяцы его было не узнать, – сказал Бен.
– Он стал очень неуверенным в себе, – добавил Обан.
– Я подозреваю, что у него были проблемы в семье, – сказала Ванесса.
Не верилось, как легко она это говорит.
– У него была девушка?
– Так, ничего серьезного, – сказал Виктор.
Не удержавшись, я бросил взгляд на Нину. Шел второй день с ее возвращения в Церковь. Она пыталась заговорить со мной днем раньше, перед занятием с Бемпе, который устроил нам целительный трехчасовой тренинг в балетном классе. Нина спросила, как я, но по глазам читалось, что между нами ничего уже не будет как прежде. Я опасался, что если заговорю с ней, то не удержусь и выложу все как на духу. Пожал плечами и не ответил. Она ушла, качая головой.
– Многие агенты проявляли к нему интерес, – сказала Анна К. – Но ни один не подписал с ним контракт.
– Ваш учитель сказал, что Патрик не получил желанную роль… – начала полицейская.
– Он думал, что будет играть Гамлета, – подтвердила Несс.
– Какие же вы юные. – Клоди скользнула по нам глазами, и ее взгляд остановился на Агги. – В вашем возрасте все кажется таким важным.
В конце недели семеро из нас поехали в Ирландию на похороны. Бен, Виктор, Анна К., Обан, Джеймс, Ванесса и я. Агги ездила тоже, хотя и отдельно от нас. Джонатан остался в Лондоне. Нас разместили в пристройке рядом с фамильным особняком. Отец Патрика был против, но его старший брат Киллиан настоял. Накануне похорон он вышел к нам с ящиком пива, пьяный в стельку, и продолжил пить в таком темпе, что любой из нас, последовав его примеру, через час спал бы беспробудным сном. Я не пил. Просто не мог. Киллиан оказался пониже Патрика, но шире в плечах, с мясистой шеей, какие бывают только у регбистов. Волосы у него были светлее, но за исключением этого и поломанного в нескольких местах носа, их легко было принять за близнецов. Остальные сгрудились вокруг него с соболезнованиями, а мне пришлось уйти. Где-то через полчаса он нашел меня с сигаретой за домом.
– Ты Гамлет, – сказал он, когда я назвал свое имя. – Пат про тебя упоминал.
Он заглянул мне в глаза, его гранитная челюсть напряглась. На секунду меня охватила уверенность: он знает, что произошло.
– Он говорил, что ты гений, – продолжил он. – Сочувствую, что тебе пришлось это пережить.
Он закинул руку мне на плечо, точь-в-точь как Патрик, и так же, как с Патриком, я почувствовал себя особенным. Это была пытка.
– Свалил подальше от старого хера. – Киллиан помахал початой бутылкой виски в сторону главного дома. – Он говорил, надо быть умственно неполноценным, чтобы скакать по сцене. Что это было неизбежно.
Мне хотелось завопить, что это неправда, что Патрик вовсе не собирался этого делать, что его можно было остановить. Я мог его остановить.
– Что с ним там сделали?
– В каком смысле?
– Пат себя любил. Больше, чем все, кого я знаю. С чего бы ему так поступать? Наверное, что-то случилось?
– Случилось актерство. С высоты сцены реакция зрителей, критика… воспринимаются особенно остро.
Он уставился на меня одним глазом – второй заплыл от выпивки.
