Хотя народу собралось больше, чем я ожидал, человек тридцать или сорок, все они были так или иначе связаны с театром; ни родственников, ни друзей среди них не было. Агги выступила с речью. Их с Джонатаном никогда не связывали дружеские отношения, но, похоже, она взяла на себя всю организацию. Позже я узнал, что Джонатан завещал свои владения, свою квартирку в Хампстеде Консерватории. Поскольку та больше не работала, Агги направила деньги в фонд имени Инграма Дандера. Меня просили стать попечителем, но я предложил вместо себя Эмми Рид. Она использует эти деньги, чтобы внедрить в учебный план трех крупных театральных школ занятия с психологом.
Потом сотрудница ритуального агентства долго говорила о достижениях Джонатана, об Инграме и наследии «великого Станиславского». Зачитала список выдающихся выпускников Консерватории – людей, о которых мы говорили как о святых. Упомянула и мое имя. Сидящие впереди завертели головами, чтобы посмотреть на меня; одни с неприкрытой ненавистью за то, как я поступил с их наставником, другие с жалостью, третьи с любопытством.
Омар Фокс-Дэниелс прочел фрагмент из «Цимбелина» – прочел с большим мастерством, однако никто не прослезился. Эти люди стольким были обязаны Джонатану, но никто из них по нему не плакал. Как сказала Нина в тот день на побережье, любовь к идее не бывает взаимной.
В коридоре, где мы когда-то переодевались в балетные бандажи, поставили столик с теплым белым вином. Я хотел уйти, но Ванесса предложила задержаться еще немного. Зачем, я понял, когда в Церковь бойко, как шафер на свадьбе, вошел Бенни, агент Эмми. Завидев нас, он в одну секунду оказался рядом и стиснул Несс в объятиях; стало ясно, что его-то мы и ждали. Несс сказала, что оставит нас, чтобы мы могли «познакомиться поближе».
– Ты актер, Адам. – Она поцеловала меня в небритую щеку. – Ты больше ничего не умеешь.
Она вышла с видом человека, который знает, что никогда сюда не вернется. Бенни взял два бокала вина и затащил меня в бывшую студию Варды, где, несмотря на свеженький ремонт, все еще попахивало грязными носками.
Бенни хотел стать моим агентом и на обещания не скупился. У него уже было предложение на второй сезон популярного телесериала – шанс напомнить миру, на что я способен. Сериал я не смотрел, но встречал хвалебные отзывы; действие происходило в интернате для трудных подростков – шоу про хороших людей, которые пытаются выжить в невозможных обстоятельствах. Отчаянно захотелось снова держать в руках сценарий, стоять на ярко освещенной площадке в окружении людей, занятых общим делом, чувствовать, как мир замыкается на тебе, когда ты в моменте с другим актером.
– Вам-то это зачем? – спросил я. – Это Несс надоумила?
– Ты вызываешь у людей эмоции, Адам. Нам нужны эмоции.
– А я не слишком токсичный?
– Люди любят истории об искуплении. Ты сейчас в невероятно выгодной позиции.
Я кивнул. Смогу ли я вернуться к этому образу мыслей, вновь создавать правду в мире, где нет ничего настоящего? Взгляд упал на угол, где я ударился бедром в тот вечер, когда Джонатан вошел в студию и изменил мою жизнь.
– Не могу.
– Почему?
– Не могу, и все.
Бенни опустил глаза на упругие половицы.
– Это не тот ответ, которого я ожидал.
Он залпом допил вино, протянул мне второй бокал – я сжал теплое стекло пальцами, но пить не стал. Бенни поднял в воздух палец, словно его осенило.
– А как тебе такая идейка: я прощупал пару производственных компаний, которые не прочь приобрести права на экранизацию твоей истории с кульминацией на церемонии вручения «Оскаров»…
– Исключено, – засмеялся я.
– Ты мог бы играть себя.
– Снимаю шляпу перед вашей дерзостью, но нет.
Кивнув, Бенни пожал мне руку.
– Я попробую взять тебя измором.
– Только через мой труп.
Взвесив эту мысль, он похлопал меня по плечу, пообещал как-нибудь вытащить на обед и оставил «наедине с горем». Перед уходом из студии меня посетила мысль почитать что-нибудь из «Гамлета», но я поморщился от ее претенциозности и вышел.
Я спустился с крыльца и вышел за ворота Церкви. На другой стороне улицы, кутаясь в оранжевое пальто, стояла Эмбер. Я перешел дорогу и остановился рядом с ней.
– Как-то это неправильно, – сказал я спустя несколько секунд молчания.
– Что именно?
Из-за угла показалось черное такси. Я шагнул на дорогу, махнул водителю. Эмбер выглядела хорошо, веснушки оттенял золотистый загар. Я открыл ей дверь такси, она забралась внутрь.
– Согласись, так гораздо лучше, – сказал я, устраиваясь напротив и закрывая дверь.
– Куда едем? – спросил водитель.
– Где ты живешь?
– В Лиссабоне.
– До Лиссабона, боюсь, не повезет.
– Жаль. Тогда Саутбэнк, пожалуйста.
Машина тронулась с места. Эмбер, обернувшись, проводила взглядом удаляющиеся колонны Церкви.
– Далеко забралась от дома.
– Я здесь по делам.
– Каким?
– Учусь в магистратуре. Хочу получить докторскую степень.
– И в какой сфере?
– Нейробиология. Мне помогает доктор, которую мы встретили в Эссексе.
Машина сбавила скорость, и мы пересекли мост, ведущий к Камден-Хай-стрит. Эмбер рассказала, что они с матерью переехали в Лиссабон через несколько недель после вручения «Оскаров». Журналисты нашли их в Эдинбурге и не давали проходу, так что они решили, что обеим будет лучше начать с чистого листа где-нибудь в теплом климате.
– Зачем приехала в Церковь? – спросил я, когда мы проезжали бывшие заводы Кингс-Кросс. – Удостовериться, что он умер?
– На тебя хотела посмотреть. Убедиться, что все нормально.
– И?
– Тебе пора подстричься. Снова оброс, как дикарь.
Я ощупал непослушные вихры на виске.
– А еще, – сказала она, – я хочу тебя просканировать.
– Просканировать?
– Мы делаем снимки мозга актеров, когда они в роли, когда играют Шекспира, после сложных съемок. Пытаемся понять, что происходит вот тут. – Она наставила палец мне на лоб. – Я хотела просканировать тебя.
– Я больше не снимаюсь.
– Твою ж… Только не говори, что отказал Бенни!
– Что?
– Ты хоть представляешь, сколько усилий потребовалось, чтобы все устроить? У меня ведь больше нет черной книжечки Несс. Связаться с Эмми Рид из Португалии было все равно что шифр «Энигмы» взломать.
– Что, прости?
Она улыбнулась.
– Но почему?
– Я фанатка. – Она отвернулась к окну. – И Пат тоже был твоим фанатом. Я бы хотела, чтобы ты остановил его в ту ночь, но он сделал это сам, а ты был просто мальчишкой. Он сам шагнул со стула.
– Он был потрясающий. Когда я смотрел на него… Короче, его невозможно было не любить.
– Любить его было легко. Мир потерял удивительного актера, и я не хочу, чтобы он потерял еще одного.
Я протянул ей ладонь. Продолжая смотреть в окно, она взяла меня за руку.
– Я не могу, – сказал я. – Не могу играть.
– Тебе не надо каяться. Никто тебя не винит. Я так точно.
– Спасибо. Правда, спасибо. Но я не могу вернуться. А теперь этого и не нужно.
Она оглянулась на меня.
– Но мозг-то можно отсканировать? – улыбнулась она.
– Поговори с моими агентами.
Она отпустила мою руку. Мы расхохотались, я вытер выступившие слезы. У Ватерлоо мы остановились, чтобы высадить Эмбер. У нее были куплены билеты на спектакль в «Олд Вик».
С тех пор прошло немногим меньше года. Я сидел в своем вагончике и смотрел в окно на бесконечный галечный берег. Стояла поздняя осень, по камешкам под окном накрапывал дождик. За нитями облаков над морем садилось солнце – этот пейзаж не наскучил мне даже теперь, спустя четыре года.
Я бросил взгляд на кактусы, высаженные вокруг старой лодки, которую я не без помощи соседей приволок в сад, и забеспокоился: не сгниют ли от сырости? С лодкой я возился уже несколько месяцев. Сперва соскоблил старую краску, обнажив древесину; что делать дальше, я не знал. Выходить на ней в море было нельзя. Тогда я решил устроить в ней клумбу – заставить горшками с цветущими многолетниками. Поддерживать жизнь в единственной на всю Британию пустыне было делом заведомо проигрышным, но я научился смотреть на это философски. Мне больше не хотелось иметь дела с бессмертием.
