Она лежала под одеялом, закинув руки за голову.
– Там не очень много места, – честно сказал я.
– Ну, ты будешь сверху, так что ничего страшного. – Она была очень напориста. – Надо будет раздеться. – Пауза. – Я правда не против, что ты толстый, клянусь.
Теперь мне и самому было все равно. Мне просто нужно было отстреляться и покончить с этим. Моя школьная униформа постепенно слетела на пол, но, взяв пример с Хелен, я остался в трусах, пока не залез в кровать. За этим последовал промежуток нашего общего непотребного кряхтенья и визга и моего личного обильного потоотделения, пока мы избавлялись от наших трусов, а я пытался отыскать верный путь. Хелен, так сказать, взяла дело в свои руки, и я попал в нужный коридор. Первые три минуты все было великолепно, но потом я с трудом сдерживал тошноту. Я пытался думать о Фэрре Фосетт[9], но ничего не вышло. Я не хочу вдаваться в дальнейшие детали по поводу Секса – достаточно сказать, что мне не понравилось. Это было некомфортно, беспорядочно, а для меня еще и унизительно, и я был рад, когда Хелен сказала, что с нее достаточно. О беременности нам беспокоиться не стоило.
– Значит, ты никогда не делал этого раньше?
– Нет.
– Я тоже.
Я был удивлен. Ее признание принесло некоторое утешение.
Расстались мы на неловкой ноте.
– Ты же никому не расскажешь, правда? – встревоженно спросила она, когда мы лежали в постели после Секса. Она четко сформулировала мои собственные опасения.
Я обшаривал край кровати в поисках трусов, навалившись на Хелен и случайно защемив то небольшое количество плоти, которое имелось на ее скелете. Она поморщилась от боли.
– Никогда, – чересчур решительно сказал я и выкарабкался из кровати, по ходу заметив, как чудовищно у меня болит нога.
– Тебе лучше идти. Мама скоро вернется.
Было понятно, что нам обоим хочется подвести черту под этой встречей.
– У меня лодыжка опухла, – сказал я, надевая эластичное белье и отчаянно пытаясь втянуть живот.
– Как ты это определил?
Я подумал, что это уж слишком. Особенно со стороны девушки, которая потенциально могла стать моей подружкой.
Меня стошнило в зеленую изгородь по пути домой. Когда я плелся по подъездной дорожке Авалона, мои часы показывали пять минут двенадцатого, и я знал, что дома меня ждет некий допрос. Ложь, которую я приготовил по поводу «Герби сходит с ума» и своих «друзей», теперь выглядела жалко. Я не ожидал, что придется объяснять рвоту на брюках и вывихнутую лодыжку.
К моему удивлению, двери гаража были широко распахнуты и машины на подъездной дорожке не было, а это значило, что отец все-таки решил сегодня остаться в городе.
Когда я ввалился в дверь, в доме было темно и тихо. Видимо, мама пошла спать. Я с облегчением стянул с себя одежду в подвале и закинул ее в стиральную машинку вместе с остальной кучей белья из корзины. Потом я задержался на кухне и залпом выпил стакан воды. Я поднялся по лестнице так тихо, как только мог, прокрался мимо спальни родителей и заполз в постель.
Улегшись, я подумал, так ли должен себя чувствовать теперь, после первого полового акта. Я рассчитывал, что почувствую себя сильным, опытным и зрелым. А на самом деле мне было стыдно, тошно и хотелось плакать. Может, это из-за джина. Его я тоже никогда не пил.
Во всяком случае, вот что я делал в пятницу, 14 ноября 1980 года, ночью, когда мой отец убил Энни Дойл.
4. Лидия
Первые одиннадцать дней после смерти девчонки прошли тревожнее всего – в ожидании удара. Мы покупали все газеты и слушали все выпуски новостей, дожидаясь сообщения о ее пропаже, но ничего не происходило. Эндрю ходил на работу, а я делала свои упражнения, ходила по магазинам, готовила ужины, следила за нашим сыном и домом. Время от времени запиралась в своей спальне и красилась алой помадой матери. Прошли десятилетия с тех пор, как я ей действительно пользовалась, и она полностью высохла, но пигмент был по-прежнему ярок, и я пользовалась жирным кремом, чтобы наносить ее на губы, а потом смотрела в зеркало и видела, как моя мать щурится на меня оттуда.
Иногда я просыпалась и думала, не была ли смерть Энни всего лишь ужасным кошмаром, но каждый вечер, когда Эндрю возвращался домой, одного взгляда на его все более сереющее лицо хватало, чтобы напомнить: это был не сон и мы никогда не проснемся. Из кухонного окна мне было видно свежевырытую могилу. Я попросила Эндрю купить какие-нибудь растения, чтобы прикрыть ее, и теперь, в конце холодного ноября, там разыгралось неприличное буйство красок.
Однако я сохраняла надежду.
– Никто ее не ищет, – говорила я. – Может, никто и не сообщит о ее исчезновении. Ну правда, если бы Лоуренс пропал, мы бы позвонили в полицию уже через несколько часов, правда?
– Ты бы позвонила, – отвечал Эндрю. – Я бы скорее дал ему возможность спокойно выдохнуть.
– Но… эта девчонка. Очевидно, никому нет до нее дела.
– Это просто вопрос времени, когда поднимут тревогу. И ты сама себя обманываешь, если думаешь иначе.
В четверг, 25 ноября, во время ужина в нашу дверь позвонили. Лоуренс пошел открывать, пока я нарезала буженину. Я услышала начало разговора и поняла, что это полиция. Я видела, что Лоуренс внимательно прислушивается, так что закрыла дверь и включила радио, заставляя себя сохранять спокойствие.
Когда Эндрю вернулся за стол, его лицо было мертвецки бледным. При Лоуренсе я не решилась спрашивать его, что случилось, а вместо этого завела разговор по поводу нагревателя для сушилки, который надо изолировать. Он коротко кивнул и скрылся за «Ивнинг Геральд». Лоуренс смотрел на руки своего отца. Огромные руки, более грубые, чем можно было ожидать у представителя правосудия. Эндрю встряхнул газету, чтобы расправить листы, и я подпрыгнула от неожиданности. Он опустил газету.
– Во сколько ты вернулся домой той ночью, когда ходил в кино со своими друзьями? – спросил он Лоуренса.
– Ну, эм… Точно до двенадцати. Ты сказал, что я могу гулять до полуночи?.. – сказал Лоуренс, и я заметила, как у него вспыхнули щеки.
– Хорошо, хорошо, мы не слышали, как ты пришел. Мы уже крепко спали, да, Лидия?
Я не знала, что сказать. Что узнала полиция? Нас все-таки видели на побережье? Очевидно, Эндрю заручался Лоуренсом как алиби. Это был умный ход, но он делал это слишком неприкрыто.
– Кажется… – сказала я.
– Очень крепко, – повторил Эндрю.
Лоуренс выглядел озадаченно. Я подмигнула, чтобы убедить его, что все нормально.
Он не выглядел убежденным.
– Что хотел полицейский, который к нам приходил? – спросил он.
– О, эта была полиция? – сказала я как можно более непринужденно. – Что-то не так, Эндрю? Что-то связанное с делом?
Как судья в Специальном криминальном суде, два года назад Эндрю председательствовал на процессе над несколькими членами ИРА[10]. Он даже получал смертельные угрозы, но без конкретики. Были разговоры о том, чтобы установить у нашей подъездной дорожки сторожевую будку для полицейской охраны, но Эндрю этого не одобрил. «Я отказываюсь жить в крепости», – сказал он, и я согласилась. Начальники полиции время от времени навещали нас, чтобы обсудить его защиту и безопасность, но обычно их приглашали в библиотеку, чтобы поговорить о делах тет-а-тет. Эндрю редко упоминал при нас о работе.
Он помолчал, прежде чем ответить.
– Это никак не касается ни одного из моих дел. Пропала молодая девушка. Полицейский просто опрашивает жителей по протоколу. Я сказал ему, что две недели назад был дома все выходные.
Я наблюдала за лицом Лоуренса и заметила в нем искорки недоумения.
– О, какой кошмар! Где ее последний раз видели? Здесь? Почему он опрашивает жителей здесь? – Пришлось изобразить озабоченность, но мне нужно было знать. Почему они пришли к нашей двери?
