Цветы для судьи - Аллингем (Аллингхэм) Марджери (Марджори)

Это узкое платье, сшитое из темно-зеленого в комбинации с черным шелка, подчеркивало нездешность Джины и ее в высшей степени индивидуальный шик. Однако сейчас на красивом лице молодой женщины явно проступили следы усталости. Сегодняшним вечером обличительная речь, которую еженедельно произносил Джон в адрес издательства «Чесант», наводнявшего рынок романами третьего сорта, а то и вовсе низкопробными, при этом беззастенчиво рекламируя суммы своих доходов, показалась Джине длиннее и утомительнее, чем обычно.

Мисс Керли сидела в углу, у камина, сложив пухлые ручки на коленях. Ее водянистые голубые глаза за стеклами очков были спокойны и задумчивы.

Среди собравшихся в гостиной Флоренс Керли выглядела, пожалуй, самой невзрачной. Ее седые волосы были зачесаны кое-как, а черное бархатное платье относилось к категории скверно скроенных, аляповато украшенных и беззастенчиво дорогих нарядов, которые миллионами производились для лишенных вкуса покупательниц. Туфли с претензией на модные не отличались удобством. Три кольца на пальцах явно перешли к ней от матери. Но мисс Керли, по общему мнению, являлась сердцем фирмы. Даже Джон, время от времени с пиететом поглядывая на нее, искренне надеялся, что она его переживет.

Когда-то давно Керли была секретаршей у Старика. В те дни профессия машинистки воспринималась как дерзкое новшество. Верная женской традиции беззаветно служить главенствующему мужчине, Флоренс, образно говоря, вышла замуж за «Барнабас лимитед». Этой традиции пожилая дама непоколебимо придерживалась и сейчас.

Тридцать лет спустя она по-прежнему любила фирму, но такое отношение можно было сравнить с любовью к своему детищу. Мисс Керли знала о положении дел лучше всех учетных книг, понимала трудности «Барнабас лимитед» и радовалась победам с прозорливостью опытной медсестры, уверенной, что пациент обязательно выздоровеет.

В конторе она олицетворяла благосклонный и всезнающий ум – один из самых важных и драгоценных ресурсов. За стенами издательского дома ее боялись, уважали и слегка ненавидели. В данный же момент она выглядела неприметной глуповатой старухой, сидящей у огня.

В гостиной было очень тепло. Джон, любивший прохладу, встал.

– Вот что, Джина. Пойду я, пожалуй, – сказал он. – Новый роман Туса – сплошная мешанина, но я намерен довести его до публикации. Я вызвал Туса на завтра.

Приглашая авторов на беседу, Джон всегда говорил, что вызывает их. Это давно стало привычной фразой, унаследованной от Старика.

Мисс Керли заерзала на стуле.

– Знаете, мистер Уиддоусон, по-моему, мистер Тус – очень самоуверенный и упрямый молодой человек, – заявила она и добавила с нескрываемой язвительностью: – На прошлой неделе я видела его обедающим с Филлипсом из «Денвера». Полагаю, они вместе учились.

Джон, понявший ход ее рассуждений, повернул голову.

– Нынешний роман хуже его первой книги, – словно оправдываясь, заметил он.

– Естественно, – кивнула мисс Керли. – Вторые книги всегда хуже. И тем не менее Тус небесталанен. Не хотелось бы его упускать. «Денвер» мне никогда не нравился…

– Согласен, – сухо отозвался Джон. – Я доведу его роман до публикации, – повторил он. – Такое вполне возможно.

Он направился к двери – высокий, импозантный, обаятельный мужчина с худощавым желтоватым лицом и короткострижеными седыми волосами.

На пороге Джон остановился и обернулся со словами:

– Кстати, Джина, где Пол? Тебе известно? Я его с четверга не видел. Наверное, опять умчался в Париж.

Возникла неловкая пауза. Керли невольно улыбнулась. Напористость Пола, его напыщенные фразы и неукротимая энергия бесили двоюродного брата, но лично ее только забавляли. Ироничное замечание Джона про «умчался в Париж» было его первым прямым упоминанием истории, связанной с «Биографией Турлетта». Все, кто сейчас находились в гостиной, помнили прошлогоднюю сентябрьскую коктейльную вечеринку и взволнованный, хотя и неубедительный голос Пола, перекрывавший общий шум: «Говорю вам, мои дорогие, я был настолько потрясен, что перестал существовать в привычном состоянии! Можете считать, что я временно аннигилировался. Я поспешил в Кройдон и сел на ближайший самолет, даже не взяв с собой портфель и не позвонив Джине. Я полетел в Париж и купил „Биографию“!»

«Биография Турлетта», вызвавшая у английских и американских читателей такой же слабый интерес, как средненький дебют в жанре верлибра, а также то, что «Барнабас лимитед» выложил за покупку авторских прав целых пятьсот фунтов, – оба этих факта в совокупности подтверждали правоту запоздалого комментария Джона.

Вопрос Джона вывел Джину из оцепенения. Все ее движения отличались медлительностью. Прежде чем ответить, она грациозно повернула голову и только потом заговорила:

– Не знаю, где Пол. Его с четверга нет дома.

В ее тихом голосе с характерным акцентом уроженки Новой Англии [2] не было замешательства или недовольства. Трудно сказать, удивлялась ли она отсутствию супруга или принимала как нечто само собой разумеющееся.

– Понятно. – Впрочем, Джона отсутствие двоюродного брата тоже не удивляло. – Если нынче вечером он появится, пусть заглянет ко мне. Я буду читать до самой ночи. Кстати, миссис Картер прислала мне чрезвычайно любопытное письмо. Полу пора бы поумерить свой энтузиазм при общении с авторами. А то они потом мнят о себе невесть что и возмущаются, когда их книги не продаются.

На этой недовольной ноте дверь за ним тихо закрылась.

В гостиной послышался сухой, каркающий смех Ричи, на который никто не обратил внимания. Ричи, обычно тихий, чуть меланхоличный, находился вне круга света, восседая на стуле в тени. Кто-то посчитал бы его сентиментальным или трогательным.

Ричард Барнабас – родной брат исчезнувшего двадцать лет назад Тома – был единственным из двоюродных братьев, кто по завещанию Старика не получил доли в семейном деле. Разумеется, в 1908 году, когда Джекоби Барнабас покинул этот мир, Ричи был гораздо моложе, однако все же старше, чем малыш Майк и школьник Пол. Если взять Джона, их возраст разнился ненамного. Сам Ричи никогда не искал объяснения этой загадке, но в завещании имелось примечание, обязывающее бенефициаров заботиться о Ричарде, что проливало некоторый свет на мнение Старика о своем племяннике.

Двоюродные братья исполнили это обязательство типичным для фирмы, а может, и для всего издательского дела способом: выделили Ричи комнатенку на верхнем этаже, назначили приличное жалованье и дали должность «чтеца». Свою работу он делил с двадцатью или тридцатью лицами духовного звания, старыми девами и бедствующими школьными учителями, разбросанными по всей стране. Однако это была его официальная работа, и он жил в мире потрепанных рукописей, по которым составлял длинные заумные рецензии.

Внешне он напоминал тощего запыленного призрака. Его часто видели на лестнице и в коридорах основного здания фирмы, а также размашисто идущим по лабиринту продуваемых всеми ветрами улочек, лежащих между священным тупиком и его жилищем на Ред-Лайон-сквер.

Несмотря на то что никто не воспринимал его всерьез, все относились к нему с симпатией, проявляя снисходительную терпимость, словно к безобидному домашнему питомцу.

Каждый год Ричи давали трехнедельный отпуск и в это время о нем не вспоминали. Только растущая гора рукописей в его пыльном кабинетике свидетельствовала, что хозяина нет на месте.

Среди младшего персонала ходили туманные слухи, будто три отпускные недели Ричи проводит в своем логове, занимаясь все тем же чтением, однако ни у кого не возникало желания проверить, так ли это. Что касается двоюродных братьев, то, услышав вопрос: «Где Ричи?», они торопливо отвечали: «В отпуске, где же еще» – и тут же о нем забывали, поскольку у них всегда находились дела поважнее.

Время от времени появлялись сентиментальные юные особы женского пола – типаж, не очень приветствуемый в фирме, – видевшие в Ричи романтика и загадочную личность, чья тайная внутренняя жизнь слишком хрупка и слишком поэтична, чтобы выставлять ее на всеобщее обозрение. Впрочем, интерес таких девиц быстро угасал. Они обнаруживали, что у Ричи душевная организация маленького ребенка и разум школьника и что он отнюдь не несчастен, как им казалось.