Мартин Уотт уложил Прендерби в уголке; Жанна, не переставая тихо плакать, присела на корточки и опустила голову жениха себе на колени.
– Это абсурд! – Эббершоу бросился к похитителям, в его голосе слышалась горечь. – Отведите нас к мистеру Долишу либо же позовите его сюда; давайте все обсудим! Мы должны прийти к взаимопониманию!
Один из мужчин засмеялся.
– Боюсь, вы не понимаете, о чем говорите, – сказал он на удивление интеллигентным голосом. – Полагаю, мистер Долиш прибудет сюда через минуту, тогда и побеседуете. Но, боюсь, абсурд – это ваше представление о ситуации. Вряд ли вы осознаете, на что способен наш шеф.
Уайетт прислонился к дубовой панели, скрестив руки и свесив подбородок на грудь. После инцидента в пивоварне он стал особенно угрюмым и молчаливым. Мистер Кэмпион тоже был необычайно тих, на его лице читалось беспокойство. Мегги и Энн держались вместе, явно очень напуганные, но обе молчали и даже не двигались. Крис Кеннеди кипел от бессильной ярости, а Мартин Уотт был настроен поспорить.
– Не знаю, что за правила у этой идиотской игры, но, как бы то ни было, пора ее заканчивать! Да будь ваш треклятый шеф хоть самим Пу-Бо Великим, плевал я на него; но если он думает, что может сколь угодно удерживать девятерых уважаемых граждан в Саффолке и выйти сухим из воды, то он сумасшедший, вот и все, что можно сказать! Это дело будут расследовать, и как вы думаете, что тогда произойдет?
Мужчина не ответил, но улыбнулся, и было в этой улыбке что-то очень неприятное и пугающее.
Продолжить Мартину помешали топот снаружи и внезапное появление мистера Бенджамина Долиша собственной персоной. За ним следовал Гидеон, бледный, одеревеневший после всех событий, но сардонически улыбающийся этим своим округлым ртом, который так раздражал Эббершоу.
– Послушайте меня, сэр, – сказал Мартин Уотт, – пришла пора говорить начистоту. Может, вы и преступник, но даже преступники не должны себя вести как умалише…
– Помолчите, молодой человек. – В просторной комнате глубокий бесстрастный голос Долиша прозвучал особенно гулко, и юноша тотчас же обнаружил, что к его ребрам приставлено дуло револьвера.
– Заткнись, – прошептали ему на ухо, – иначе тебя заткнут.
Мартин вновь погрузился в беспомощное молчание, а немец продолжил. Он почти не моргал, его тучное багровое лицо по-прежнему ничего не выражало, наполовину скрытое тенью. Долиш переводил пристальный взгляд с одного на другого, будто изучая каждого по отдельности, но ни лицом, ни поведением не выдавал своих выводов.
– Итак, – сказал он, – я смотрю на вас и вижу сплошь юнцов, поэтому ваша глупость меня больше не удивляет. Вы ничего не знаете о жизни, вот и действуете безрассудно.
– Если вы пришли, чтобы насмехаться… – выпалил Мартин, но прижатый к ребрам пистолет заставил его замолчать.
Немец продолжал своим суровым голосом, словно его никто не прерывал:
– Прежде чем объяснить, что я собираюсь делать, расскажу все с самого начала. Это для того, чтобы никто из вас не думал, будто мое поведение лишено оснований. Итак, начнем. В пятницу вечером в этом самом доме, пока вы играли в потемках с древним кинжалом из гостиной, был убит полковник Кумб. Его зарезали тем самым кинжалом.
Это объявление стало новостью для некоторых из присутствующих – Долишу хватило быстрого взгляда, чтобы прочесть это по их лицам.
– Я не стал сообщать, что это убийство, – продолжил он, – тогда у меня было на это несколько веских причин. Расследование смерти Кумба доставило бы мне крайнее неудобство, поскольку он работал на меня, а я не терплю вмешательства в мои дела. Не важно, частное вмешательство или государственное. Кроме этого, меня больше ничего не интересовало, но нужно прояснить, что человек, убивший Гордона Кумба, – хоть я и не знаю, кто именно это сделал, – этот человек сейчас здесь, передо мной. Я знаю это, потому что в ту ночь никто больше не заходил в дом и не выходил из него по сей день. И даже не будь у убийцы идеального алиби, я бы не поверил, что это был один из моих людей.
Его предположение было ясно. Молодые люди вознегодовали, но не сказали ни слова. Немец с неумолимым спокойствием продолжил:
– Но, как я уже сказал, убийца меня не интересует. Если только он не забрал у жертвы ценные документы или же полковник Кумб сам в тот вечер не передал их кому-то из вас. Эти документы – мои. Я оцениваю их примерно в полмиллиона фунтов. На свете есть лишь один человек, для которого они представляют такую же ценность. Я предполагаю, что один из вас работает на него. – Долиш снова замолчал и вновь устремил свои маленькие круглые глаза на лица стоящих перед ним людей. Затем, очевидно удовлетворенный увиденным, сказал: – Согласитесь, я сделал все, что в моих силах, чтобы добыть эти бумаги, не причиняя никому из вас вреда. Вы же с самого начала повели себя отвратительно. Играли со мной в прятки, как какие-то школьники. Играли, пока не разозлили меня окончательно. Среди вас также есть пара человек, – он взглянул на Эббершоу, – с которыми у меня старые счеты. Вас обыскивали, за вами следили, но так и не обнаружили моего имущества. Поэтому я даю вам последний шанс. Завтра в одиннадцать часов утра мы с моими людьми покинем этот дом. Отправимся проселочными дорогами до главной автострады Грейт-Ярмута, минуя деревню. Если к моменту отъезда я получу назад то, что принадлежит мне, то позабочусь, чтобы вы выбрались отсюда без осложнений. Если же нет… – Он сделал паузу, и еще за секунду до того, как тихие слова сорвались с его губ, все осознали: их ждет нечто ужасное. – Сначала я подожгу дом. Просто застрелить вас будет опасно, ведь даже на обугленных скелетах могут обнаружиться следы пуль. Нет, боюсь, я буду вынужден предать вас огню.
В напряженной тишине рыдания Жанны вдруг стали особенно громкими. Бледный перепуганный Эббершоу выскочил вперед.
– Но ведь я же вам сказал! – неистово произнес он. – Я сказал вам! Я сжег эти бумаги. Я описал их. Я их сжег, пепел лежит в камине моей спальни!
Из уст немца вырвался звук – наполовину рык, наполовину стон, – и они во второй раз увидели, как гранитное спокойствие его лица пошло трещинами и под маской проступила мертвенно-бледная злоба.
– Даже если бы я поверил, доктор Эббершоу, – сказал Долиш, – что вы настолько глупы – настолько невероятно глупы, – чтобы уничтожить документы, притом что вы наверняка отчасти понимали их ценность… Тогда я бы поверил и в то, что вы не заслуживаете ничего лучшего, чем весьма неприятная смерть в компании ваших друзей, если мне не вернут то, что мне принадлежит, завтра к одиннадцати часам утра. Доброй ночи, дамы и господа. Оставлю вас поразмыслить. – И немец вышел из комнаты, а ухмыляющийся Гидеон последовал за ним.
Его люди отступили, целясь в гостей из оружия. Эббершоу бросился вперед, когда огромная дверь уже затворилась, и принялся яростно колотить по ней. Но дуб был крепче камня.
– Он подожжет дом? – нарушил молчание весьма удивленный голос Мартина. – Особняк весь из камня, как же он сгорит?
Уайетт медленно поднял глаза:
– Наружные стены из камня. – В его голосе зазвучала странная нотка, которая вызвала трепет у всех, кто ее расслышал. – Наружные – из камня, а все остальное – из дуба, старого, хорошо выдержанного дуба. Он вспыхнет ярко, как дрова в камине.
Глава 22
Перед рассветом
– Сейчас, – произнес Кэмпион, – девять часов.
Крис Кеннеди устало потянулся:
– Прошло шесть часов с тех пор, как этот кабан ушел. Как думаете, у нас есть шанс?
Все переполошились и посмотрели на светловолосого юношу в очках. Только Жанна и Прендерби не понимали, что происходит. Голова юноши все еще покоилась на коленях маленькой девушки, робкая фигурка которой склонилась над ним, скрывая лицо.
Альберт Кэмпион покачал головой и сказал без всякой надежды:
– Я не знаю.
Вслед за вспышкой гнева, разразившейся после ухода фон Фабера, вновь наступило молчание.
