Сев у окна, Фэн Лукуй первым делом обратила внимание на три строчки черных иероглифов, напечатанных на латунной табличке. Она с беспокойством огляделась, не расклеены ли они по всему заведению. К счастью, надписи «Несовершеннолетним вход воспрещен» она не обнаружила (как и только что на двери) и тем самым успокоила себя, что если ее раскусят и задержат, то это не приведет к катастрофе. Это был небольшой бар, расположенный на берегу реки. Из окна они могли наблюдать, как хлопья снега друг за другом падают на поверхность воды. Вид портила уродливая пластиковая бутылка с увядшим зеленым растением внутри, стоявшая на подоконнике. Интерьер, который решительно нельзя было назвать изысканным, скорее примитивным, скрывал свои недостатки во мраке синей подсветки. В ее свете невозможно было различить цвет пола, стен и даже диванов, на которых располагались гости, а ароматические свечи на столах в этом неверном свете внушали ужас своим видом. Из-за этого же синего цвета казалось, что очень холодно, несмотря на то что в баре работал обогреватель. В заведении звучали кантонские песни девяностых, на стенах тут и там висела реклама импортного алкоголя, хотя было совершенно очевидно, что большинство из этих брендов никогда не появятся в подобного рода барах. Среди плакатов была пара-тройка с рекламой местного пива. Рядом со входом стоял пустой, неработающий аквариум, из которого тянулись к стоявшему тут же удлинителю несколько запутанных проводов.
Возможно, по причине того, что барная стойка располагалась слишком близко к сцене, перед ней не было стульев. На полке за барной стойкой стояли разрозненные бутылки импортного алкоголя, бармен отсутствовал. Сцена была самым хорошо освещенным местом в баре. На ней никто не выступал, поэтому стулья, пюпитр и микрофонные стойки располагались на некотором удалении друг от друга. Помимо этого, на сцене стояло фортепиано в дальнем темном углу, рядом с которым также имелась микрофонная стойка. По углам помещения разместились усилители, от которых обе девушки не ожидали ничего сверхъестественного.
Когда они вошли в бар, два стола уже были заняты посетителями – по крайней мере, так они сначала подумали, однако мгновение спустя один из «посетителей» поднялся и направился к ним с винной картой в руках. В ассортименте отсутствовал Laphroaig – любимый виски Яо Шухань (подозреваю, что владелец вряд ли когда-либо слышал об этом напоминающем по вкусу и цвету йод напитке). За неимением лучшего она заказала стакан Macallan со льдом, а Фэн Лукуй по-честному выбрала стакан апельсинового сока. Виски подали очень быстро, но, взглянув на стакан, Яо Шухань усмехнулась: в квадратном стеклянном сосуде алкоголь едва доходил до положенного объема, в нем плавал жалкий крохотный кусочек льда, который практически сразу растаял. Апельсиновый сок, поданный в бокале на высокой ножке с зеленой соломинкой, оказался весьма неплох. Место позади них заняла парочка влюбленных. Им так приглянулся тот самый столик, оккупированный работниками заведения, что тем пришлось сдаться и отступить к самому дальнему столу у окна.
Примерно через пятнадцать минут в бар вошел человек, которого они ждали. Янь Маолинь направился прямиком к работникам, снял с плеча черный кейс с гитарой, положил его на стол, затем снял длинную ветровку цвета хаки, ловко сложил пополам и бросил ее на свободное место, расстегнул кейс, извлек гитару, направился к сцене и, устроившись поудобнее, принялся ее настраивать. Яо Шухань жестом подозвала официанта.
– Мы хотели бы переговорить с вашим певцом о его девушке.
– Не могли бы вы дождаться окончания выступления?
– Вы что, меня не слышали?
– Слышал что? – Официант вспыхнул, но сдержался. – Хорошо, я скажу ему.
– Будьте так добры.
Официант подошел к сцене, обменялся несколькими фразами с Янь Маолинем, затем вернулся к девушкам.
– Он тоже сказал, что все личные дела после выступления, – передал официант. – Он также сказал, что уже предупредил хозяина, что это его последний выход на сцену. Вы об этом хотели с ним поговорить?
Яо Шухань покачала головой, но не стала ничего объяснять.
– Во сколько он заканчивает?
– Раньше он строго следовал программе, делал два перерыва и пел дальше до двух-трех часов ночи. Но сегодня он сказал, что у него собственная программа. Посетителей мало, поэтому вряд ли он станет петь до утра. Предполагаю, что до часу ночи.
– Хорошо. Мы подождем, пока он закончит.
Когда официант ушел, Фэн Лукуй решила вновь подшутить над Яо Шухань:
– Вас снова отшлепают, вчерашние раны еще не зажили?
– Я выйду на улицу, чтобы позвонить, – бросила Яо Шухань, чуть не плача. – Придется сказать маме, что останусь ночевать у подруги.
– Это хороший предлог. Могу предложить диван в гостиной.
– И вовсе не хороший. – Яо Шухань схватилась за лоб, напоминая человека, который в разгар лета вдруг проглотил очень много ледяного мороженого, что в этот снежный вечер выглядело особенно комично. – Она знает, что у меня нет ни одного друга в городе N, и обязательно разоблачит меня на месте.
Когда Яо Шухань вернулась с улицы после разговора по телефону, Янь Маолинь как раз закончил настраивать гитару. Однако он не сразу начал выступление, а направился к стоявшему в углу фортепиано. Во мраке он снял с него чехол из темно-красного флиса, отбросил в сторону, сел за инструмент, открыл крышку и включил стоявший рядом микрофон. Едва заметно он коснулся клавиш, взяв первый аккорд – аккорд с задержанием [364]. Вслед за ним зазвучала знакомая кварта. Сначала Фэн Лукуй решила, что он собирается исполнить сингл AKB48 [365], вышедший этим летом, но, когда он взял еще несколько аккордов, поняла, что это нечто посерьезнее – «Say Anything» X Japan [366]. Его плоский, даже несколько тонкий голос был далеко не так выразителен, как у оригинального исполнителя. Но он очень старался, по крайней мере, он верно сыграл все аккорды, чисто спел все ноты, а его произношение японского и английского было весьма удовлетворительным. Его пению не хватало глубины чувств, но оно не было лишено эмоций, вот только голос и техника игры не способны были выразить то, что он хотел донести.
Когда он спел: «Скажи что-нибудь, пусть даже это причинит мне боль», Фэн Лукуй ясно почувствовала, что он вложил в эту строчку все свои истинные чувства, хотя У Гуань больше никогда не сможет ему ничего сказать. Затем он исполнил другую композицию X Japan – «Tears». Затем последовали три старых хита из аниме: «哀しみのカレリア» [367] Хироаки Сэридзава [368], «あれから, 君は…» [369] и «碧い瞳のエリス» [370] Anzen Chitai [371]. Во время исполнения этих песен он вернулся на освещенную часть сцены и аккомпанировал себе на гитаре.
Тогда прибывшие раньше них посетители (судя по виду, отец и сын) начали выражать недовольство, требуя прекратить исполнять японские песни. Янь Маолинь долго и пристально смотрел им в глаза, но понять его эмоции по взгляду не представлялось возможным, и наконец коротко кивнул. Он вновь оставил гитару, сел за фортепиано и исполнил «And So It Goes» Билли Джоэла [372] и «For the Peace of All Mankind» Альберта Хаммонда [373], а также несколько неизвестных Фэн Лукуй и Яо Шухань песен на английском языке. Отец и сын, совершенно очевидно, не проявили никакого интереса к иностранным композициям и вскоре после этого покинули заведение. Возможно, в знак протеста против ухода этих двоих Янь Маолинь тут же исполнил песни на китайском и на кантонском диалекте, а именно красивую и спокойную «挽歌» [374] и «暗涌» [375] из репертуара Ван Фэй [376]. В завершение своего выступления он вновь вернулся на основную часть сцены, взял гитару и спел «渡良濑桥» [377] Тисато Моритака [378], а следом – ее же «Snow Again». К концу песни было отчетливо слышно, что он уже охрип, и большие глотки воды из чашки уже не помогали. Наконец с финальным аккордом он опустил гитару на пол. Фэн Лукуй решила, что на этом выступление подошло к концу, однако Янь Маолинь вновь подошел к фортепиано и исполнил последнюю песню «ぼくたちの失敗» [379] Додзи Мориты [380]. Окончив ее, он вновь вернулся на основную часть сцены и обратился к немногочисленным гостям за двумя столиками:
