– Слоан, – предупреждает он, поднимая взгляд вверх на картину над нами, поверх которой приклеена запись из моего дневника. Посвященная Грэму.
– Звони им! Мне плевать, как это выглядит, звони им! Просто позвони кому-нибудь!
Эшер вытаскивает свой телефон из кармана пальто и набирает 911.
– Грэм, ты меня слышишь? Скорая в пути, помощь в пути.
Я раскачиваюсь вперед-назад, удерживая свои пальцы у него на ране, когда из его рта вытекает еще больше крови и попадает на меня. Эшер расхаживает вокруг нас. Он разговаривает со мной, но я этого не слышу. Я слышу лишь затрудненное дыхание Грэма и сирены, становящиеся все громче и громче, когда они приближаются к галерее.
– Слоан, – снова предупреждает Эшер. – Нам нужно уходить сейчас.
– Он все еще жив, – говорю я. – Он все еще жив.
Я держусь за Грэма, словно он мгновенно умрет, если я его отпущу. Но Эшер начинает отрывать мои руки от его тела. По всей галерее мерцают красные огни, и Грэм снова обмякает у стены, когда Эшер оттаскивает меня прочь.
– Они здесь, – говорит он. – Дальше они сами обо всем позаботятся.
Эшер поднимает меня с пола, выпроваживая в заднюю часть галереи и на выход. Студеный январский воздух – как шок для моего организма, когда я делаю судорожные вдохи, каждый из которых обжигает мне горло и нос. Мы выходим на другую улицу, и Эшер собирается вызвать «Убер».
– Нет.
Я выхватываю у него телефон и бросаюсь вдоль по улице, чтобы обогнуть здание. Мне нужно знать, что происходит. Я пробегаю мимо двух зданий, прежде чем поворачиваю за угол на главную улицу, на которую выходит фасад галереи. Перед ней припаркованы две машины копов и скорая.
Эшер подходит сзади меня и выхватывает обратно свой телефон.
– Ты с ума сошла? Ты покрыта кровью. Нам нужно уходить.
Когда из передней двери и по направлению к скорой выкатывают носилки, я ожидаю увидеть Грэма с кислородной маской на лице, но вместо этого там мешок для трупа. Из моего горла вырывается нечто среднее между хрипом и всхлипом, когда я отворачиваюсь и зарываюсь лицом в худи Эшера.
Грэм не выжил. Мы опоздали.
Эшер снимает с меня пальто и заменяет его на свое худи, натягивая капюшон мне на голову и веля мне держать руки внутри. Покрытые кровью. Он берет такси, чтобы вернуться в отель, и по пути туда мы не разговариваем.
В лобби отеля за стойкой регистрации сидит та же самая девушка, читая книгу.
– Прошу прощения, – говорит ей Эшер.
Она даже не поднимает взгляд.
– Прошу прощения, – говорит он громче.
Она поднимает взгляд и улыбается ему.
– Здрасте, извините, чем я могу вам помочь?
– Мы в номере 317 и этим вечером ненадолго выходили. Когда мы вернулись, то обнаружили, что в нашем номере кое-что оставили. Кто-нибудь заходил в номер, пока нас не было? Команда уборки или?..
– Номер 317? О, ага, и в самом деле. Зашла женщина и сказала, что остановилась в этом номере, так что я дала ей ключ.
– Что-что? – говорит он сквозь зубы.
– Ага, я записала ее имя. Где оно?.. – Она оглядывает стойку. – О, вот. Э, Кейт Холланд?
Кейт Холланд.
– Его бывшая жена, – говорю я, чувствуя себя идиоткой.
Поскольку все это время я так сильно сосредотачивала свое внимание на Майлзе, считая его главным подозреваемым, я даже никогда не рассматривала Кейт. У нее есть мотив, и она, вероятно, ненавидит меня даже сильней, чем все мои подозреваемые, вместе взятые.
– В этом номере больше никто не остановился, – рявкает он на нее. – Мне следует добиться того, чтобы вас уволили.
После этих слов девушка выглядит испуганной.
– Вы переселите нас в новый номер, немедленно, теперь, когда у психопатки есть гребаный ключ от нашего номера, вы меня слышите?
– Д-да. – Она спешно возится по стойке, проверяя наличие свободных номеров. – Я могу переселить вас на четвертый этаж прямо сейчас. Я пошлю кого-нибудь за вашими сумками…
– Нет, – обрывает ее Эшер. – Мы сами захватим свои сумки. Просто дайте мне ключ от нового номера.
Она вручает нам ключ от номера 408.
– Я… я прошу прощения, она назвала ваши имена и знала номер комнаты. Я просто подумала…
Эшер лишь фыркает с раздражением, проталкивая меня к лифту.
– Кейт Холланд, – шепчу я, качая головой.
Мы заходим в номер, и я снимаю худи, снова уставившись на кровь у себя на руках. Это моя вина. Это моя вина, что он умер.
Эшер вкладывает мне в руку новый ключ.
– Иди в новый номер. Я захвачу наши вещи.
– Как насчет пистолета на постели?
– Я заверну его в полотенце и заберу.
– Заберешь его?!
– Я не могу оставить его здесь! – Раздосадованный, он проводит рукой по волосам. – Иди в номер.
Я делаю, как он велит, отрешенно шагая в номер 408. Я захожу в лифт с другой парой. Они передвигаются поближе к стенке, когда видят меня. Эшер приходит в номер несколько минут спустя и кладет полотенце с пистолетом на стол. И мы стоим там, уставившись на него.
– Нам следовало что-нибудь сделать, – шепчу я.
– Что мы могли бы сделать?
– Прошедшие два месяца мы вели себя так, словно бы этого не происходило: мы прекратили копать. Мы могли бы раньше до этого догадаться, но мы отправились в эту тупую гребаную лыжную поездку, а теперь Грэм мертв.
Эшер ничего не говорит, либо потому, что он признал мою правоту, либо потому, что устал спорить со мной. Ручное огнестрельное оружие неподвижно лежит на столе, и трудно представить себе, что нечто столь маленькое может причинить столько боли.
– У меня не было времени, чтобы забрать надгробную речь, – говорит он спустя какое-то время.
– Хорошо, – отвечаю я.
Затем я направляюсь в ванную, где сижу под горячим душем, наблюдая, как красные струйки змеятся вниз по белой керамической ванне. Даже после того как я отскребаю руки начисто, я все еще вижу везде кровь Грэма.
Эшер сидит на диване, когда я наконец-то выхожу из душа. Иду в спальню, чтобы надеть просторную футболку, которую привезла в качестве пижамы. Слава богу, что я упаковала кучу вещей. Я не пишу Тай или Остин касательно этой ночи. Но задаюсь вопросом, слышали ли они уже об этом. Если они все еще зависают с Лейкеном, полагаю, слышали.
Постель большая и холодная, и я ворочаюсь в ней с боку на бок, снова повторяя их имена, прибавив новейшее дополнение. Джона, Райан, Марко, Брайс, Грэм. Джона, Райан, Марко, Брайс, Грэм. Я сажусь, глядя в направлении дивана.
– Эшер? – говорю я в темноту.
Он мгновение молчит, и я думаю, что, возможно, он уже заснул, но затем он отвечает:
– Да?
– Ляжешь спать в постель со мной?
– Да.
Я слышу, как он движется на диване и звук его шагов, когда он заходит в комнату. Постель покачивается, и пространство между нами наполняет знакомый, теперь утешительный запах корицы и сосновой хвои.
– Ты… в порядке? – спрашивает он спустя какое-то время.
Мое лицо сморщивается, но в темноте он этого не увидит.
– Нет.
И я привыкла ожидать, что каждый раз, когда я плачу перед ним, он лишь неловко стоит в стороне и ждет, когда это закончится. Так что, когда он протягивает руку, чтобы взять мою, я позволяю ему это сделать.
Я открываю глаза ранним воскресным утром, и первое, что я вижу, – это лицо Эшера. Я смотрю, как он спит, в то время как его глаза движутся под веками и длинными ресницами, и считаю выцветшие веснушки у него над переносицей. Надеюсь, ему снится что-нибудь приятное, что-нибудь получше, чем это. Я осторожно выбираюсь из постели, натягивая джинсы и свитер, выложенные мной вчера. Я хватаю свою сумку и кладу в него полотенце с пистолетом, прежде чем покидаю отель и еду прямо в Бостонское отделение полиции.
Я поднимаю взгляд на высокое здание из кирпича и бетона передо мной с надписью «Бостонское отделение полиции» большими серыми буквами над двойными дверями. Внутри оживленно для воскресенья, но, полагаю, преступления не делают передышек. Я подхожу к женщине за дежурным столом, которая размешивает сливки в чашке кофе.
