– Как вы догадались? – спрашивает она.
Та тихо вздыхает.
– Я знала, что однажды кто-нибудь да придет. Это он тебя послал?
– Нет… нет, конечно же. Эван даже не знает, что я здесь…
Эйлин тихо фыркает.
– Полагаю, про меня он никому не рассказывал. Верно, милая? Как же ты выяснила? Что опять натворил этот мальчишка?
Бет ошарашенно смотрит на нее, и в голове роятся тысячи вопросов, ни один из которых не способен облечься в слова.
– Он сказал, что вы умерли, когда ему было девять лет, – произносит она наконец. – И что он лишился отца в восемнадцать.
– Значит, вот как, да? – Эйлин улыбается, но улыбка полна такой тоски, что кажется, она заливает собой всю комнату. – Зачем ты пришла, милая? – спрашивает старушка, протягивая сухую, почти прозрачную руку.
Бет берет ее сразу же, без колебаний.
– Ах, какие мягкие ладони… У тебя ведь есть дети? Я чувствую.
– Да, – тихо отвечает Бет, глотая слезы. – У меня дочка, Лили. Ей шесть.
– О, прекрасный возраст, – улыбается Эйлин. – Береги эти годы, покуда дети маленькие и верят в чудеса… Никто не знает, кем они вырастут…
Улыбка гаснет.
– Почему Эван не рассказывал о вас, Эйлин? Почему сказал, что вы умерли?
– Он обидел тебя, да? – вдруг спрашивает она. – Я знаю, ты пришла не просто так… Расскажи…
Бет не представляет, с чего начать, и ей становится мучительно стыдно оттого, что она заявилась сюда без спроса.
– Я ушла от него… от Эвана… к другому мужчине… – Она старается объяснить все как можно проще. Рассказывает про Лили и Ника, про свою мать, про проституток и секс-вечеринки, про свои подозрения в заговоре и про Марту. Но когда все это произносится вслух, звучит так безумно и нелепо, что хочется поскорей забрать слова обратно. Не стоит, наверное, добавлять страданий этой женщине.
Эйлин слушает ее молча. После рассказа Бет наступает тишина – такая долгая, что на миг кажется, будто Эйлин перестала дышать.
– Я ушла, когда ему было девять, – наконец говорит Эйлин. – Сбежала от его отца. Он был жестоким человеком: избивал меня, унижал, был вспыльчив и невероятно зол. Колошматил меня каждый день, а уж как измывался – словами не передать. Годами мучил меня и изводил: ты, мол, никчемная мать, шлюха, бездарная, сумасшедшая дрянь. В конце концов я набралась смелости и ушла. Но сына забрать не сумела. Муж бы не отпустил. Скорее, просто убил бы меня на месте. Тогда… в то время… развод нельзя было получить просто так, без последствий. Мама помогла мне сбежать и спрятала. Никогда не забуду, как мой мальчик смотрел на меня, когда понял, что я ухожу без него. Этот взгляд преследует меня в кошмарах. Самый тяжелый день в моей жизни…
Слезы медленно катятся по пегим морщинистым щекам Эйлин. Бет хочется стереть их, но она боится дотронуться до пергаментной кожи.
– Эван так и не простил меня. Он вырос под гнетом этого чудовища, пока тот, хвала господу, не отправился гореть в аду. Но след свой на сыне оставил. Когда я узнала, что бывший муж умер, тут же бросилась к своему мальчику. Глупо надеялась, что мы сможем начать все сначала, что я снова стану ему матерью. Ничего не вышло – он был преисполнен яда, ненависти и злобы…
Эйлин закрывает глаза, будто воспоминания причиняют ей неимоверную боль.
– Хотя сначала притворился, что хочет видеть меня. Я… я не могла поверить своему счастью – снова обнять сыночка! Прошло девять лет, он стал совсем другим: взрослым, красивым, сильным… казалось, у нас вся жизнь впереди…
Она плачет. Бет достает из сумки платок и вкладывает его в худую ладонь. Хочет сказать: «Не надо, не вспоминайте», – но не решается. Ей нужно знать правду.
– Когда я впервые за эти годы обняла его, он был холоден как лед. Словно статуя. Никогда не забуду. – Эйлин вытирает мутные глаза. – Я видела, что мой мальчик исчез. В его взгляде поселилась тьма. Я пыталась объяснить ему… рассказать, почему ушла. Ведь когда-то мы были очень близки, он с самого рождения не отходил от меня ни на шаг… Ты же понимаешь, почему я ушла, Бет, правда? Понимаешь ведь?
Голос Эйлин дрожит, и Бет тоже не может сдержаться.
– Да, Эйлин. Я понимаю.
– Это он со мной сделал, – едва слышно произносит она.
– Что сделал?
– «Паршивая сука, дрянь, бездушная тварь», – так он мне кричал. – Старушка с трудом сглатывает. – Среди прочего…
– Что он сделал, Эйлин? – тихо повторяет Бет, боясь ее спугнуть.
– Столкнул меня с лестницы. С самого верха… бух, бах, бум… – Бет в страхе замирает. – Хотел убить меня. Лучше бы убил… – говорит Эйлин. – Но мне досталась участь похуже смерти. Перелом позвоночника, паралич и инвалидная коляска… Не ходить и ничего не чувствовать… Самое подходящее для меня наказание, не находишь?
Бет охватывает ужас.
– Боже мой… Эйлин… Господи… Почему вы не обратились в полицию? Почему не отправили его в тюрьму? Чтобы сын… и родную мать…
До Бет окончательно доходит, какой кошмар выпал на долю крошечной умирающей старушки, измученной не только мужем, но и собственным сыном. Ее вдруг осеняет, откуда в Эване такая жажда мести и желание разрушать. Она ведь ушла от него, как когда-то ушла Эйлин, – и теперь расплачивается за них обеих.
– Из чувства вины, – шепчет Эйлин, захлебываясь слезами. – Если бы я не бросила сына, он бы таким не стал. Никто не рождается чудовищем, Бет. Чудовищами вырастают.
33
Дэн
Октябрь 2019 года
Дорога до хосписа «Саннидейл» занимает гораздо больше времени, чем я рассчитывал: в час пик, как всегда, уйма пробок.
– Знаешь, Дэвис, – говорю я, – иногда думаю, как бы упростилась наша жизнь, если бы у каждого был свой личный саундтрек.
Дэвис, не глядя на меня, изучает что-то в телефоне, но явно слышит каждое мое слово. Женщины порой умеют совмещать несколько дел сразу.
– В смысле, шеф?
– Ну, как в кино: музыка заранее предупреждает, что сейчас грянет беда. – Я напеваю мотив из «Челюстей». – Та-да… та-да… та-та-та-та-та…
Дэвис бросает на меня скептический взгляд, словно я окончательно свихнулся.
– Нет, я серьезно! – не отступаю я. – Представь, сколько жизней можно было бы спасти. И сколько глупостей предотвратить, если бы мы слышали подобные подсказки. Та девушка из «Челюстей» точно не полезла бы в воду, услышь этот мрачный… как его… гобой? Нет, она сказала бы: «Знаете, пожалуй, обойдусь сегодня без ночных купаний».
Дэвис смеется:
– Это была туба, а не гобой.
– Ладно тебе, Моцарт, не придирайся.
Она улыбается, покачивая головой:
– Да, шеф, мозги у вас явно работают набекрень.
– Приму как комплимент, – отвечаю я, хотя уверен в этом лишь наполовину.
Мы смеемся, но правда в том, что я действительно воспринимаю свое шестое чувство как внутренний саундтрек, который подсказывает нужное направление. Кажется, это весьма точное сравнение.
Болтовня помогает отвлечься от мрачного клубка мыслей, которые носятся у меня в голове. Если хотя бы часть из них окажется верной, кто-то может вскорости расстаться с жизнью.
– О чем задумались, шеф? – спрашивает Дэвис. Продолжая смотреть в телефон, она все равно тонко чувствует мое настроение.
– Пока не буду говорить. Если расскажу – придется тебя убить.
Она закатывает глаза:
– Все еще уверены, что это Бет Лоулер пристрелила муженька?
– Да, Дэвис, уверен. Но сейчас думаю немного о другом.
Я набираю номер Фионы. Та отвечает сонным голосом:
– Да, Дэн? Что-то случилось?
– Разве это не мне положено спрашивать?
– Ты же знаешь, я бы позвонила… Мы уже обсуждали.
Я настоял, чтобы Фи сообщила мне сразу же, как только начнутся схватки или отойдут воды. Где бы я ни был, как бы меня ни мутило от одного слова «роды», я хочу быть с ней рядом. Хочу видеть, как мой сын или дочь делает первый вдох. Хочу, чтобы ребенок знал: я буду рядом при его первой улыбке, первом слове, шаге, стрижке, поездке на велосипеде… Как мой отец был рядом со мной.
