Негодяй - Корнуэлл Бернард

– Извините, – сказал я холодно, – никогда не слышал о ней. Как, говорите, ее звали? Росин? Как произносится это имя?

Кэтлин Донован не обратила никакого внимания на мой вопрос. Несколько секунд она молча смотрела на меня, стараясь понять, можно ли мне верить, затем вновь попыталась расшевелить мою память.

– Она какое-то время жила в Ирландии, – сказала она, – в Белфасте. Неподалеку от Мэлон-роуд.

– Она была студенткой? – спросил я. – В районе Мэлон-роуд много студентов.

– Нет, не совсем так.

Кэтлин начала шарить в своей сумочке, а я смотрел на нее, поражаясь сходству сестер. У них были совершенно одинаковые ирландские зеленые глаза и бледная нежная кожа. Правда, Ройзин была немного тоньше, и в ней чувствовалась потрясающая по своей силе внутренняя энергия. Она была сама непредсказуемость, необузданность. Кэтлин казалась гораздо спокойнее, умиротвореннее. В ее глазах отражалась мудрость. И я вдруг с испугом понял, что Кэтлин именно такая, какой, я надеялся, станет когда-нибудь Ройзин. О Господи, помоги мне избежать этой напасти, помоги не влюбиться! Сейчас я должен быть таким, как Майкл Эрли, – бесполым монахом, преданным одному лишь делу. Я знал, в чем состоит моя слабость, – никто не сумел так беспощадно выявить эту слабость, как Ройзин Донован.

– Вот ее фотография. – Кэтлин протянула мне снимок.

Я взглянул на фотографию, заставил себя оторвать от нее взгляд и отхлебнул виски из стакана.

– Простите, но я никогда не видел ее. – Я попытался говорить как можно естественнее.

– Вы жили в Белфасте, не так ли? – спросила Кэтлин.

– Да, но это было десять лет тому назад.

– Вы жили на Мэлон-роуд? – продолжала она.

– Неподалеку, – сказал я неопределенно, – но что с того? Разные люди постоянно приезжали и уезжали из этого района – студенты, больничные сиделки, странствующие проповедники. Я жил там недолго и, уверяю вас, жил там один. – Я заставил себя вновь взять фотографию. На ней была Ройзин – моложе, чем помнилась мне, но фотоаппарат поразительно точно схватил выражение ее пылающего взгляда. – Простите, – повторил я, бросив фотографию на стол, и, поскольку мой стакан был уже пуст, налил себе еще.

Кэтлин на мгновение закрыла глаза, видимо, то, что она собиралась сказать, было очень трудно произнести, и ей требовалось сосредоточиться, чтобы должным образом сформулировать это.

– Мистер Шэннен, – сказала она наконец, – я понимаю, это очень тяжело. Мне известно, что делала Ройзин, а это значит, что вы не можете мне рассказать всего; но я должна сообщить вам, что наша мать умирает и хочет знать, жива Ройзин или умерла. Это все. – Она смотрела на меня своими огромными, полными слез зелеными глазами. – Разве это так уж много?

Я проглотил глоток виски. За окном проехал автомобиль, прошуршав шинами по мокрому асфальту. Я чувствовал себя последним негодяем и в который раз пожалел, что бросил курить.

– Расскажите мне о вашей сестре, может, что-нибудь всплывет в памяти. – Я понимал, что нужно как можно скорее распрощаться с этой девушкой, что я должен выставить ее – несчастную и растерянную – на улицу, под дождь, но одновременно какое-то другое, больное «я» стремилось удержать ее, чтобы и дальше мучить себя этим призраком Ройзин.

Кэтлин закусила губу, а затем, вздохнув, заговорила снова:

– Мы выросли в Балтиморе, но наши родители родились в Ирландии, в графстве Керри. Они эмигрировали в 1950 году. Мой отец был штукатуром – отличным штукатуром, но в Ирландии не было работы. – Она остановилась на мгновение, потеряв нить рассказа. – Мама и папа никогда не жалели, что переехали в Штаты. Они хотели забыть Ирландию, но Ройзин была одержима ею, просто одержима. Я не знаю, когда это началось, по-моему, в старших классах, но она страшно сердилась на папу и маму за то, что они поселились в Америке. Она хотела быть ирландкой.

– Мне знакома эта болезнь, – сказал я.

– Она изучала гэльский язык, изучала историю Ирландии, она познала ирландскую ненависть. Потом она поехала в Ирландию и осталась там. – Кэтлин прервала свой рассказ и, нахмурившись, посмотрела на меня. В глазах блеснули слезы. – Вы все это знаете, правда?

Я покачал головой.

– Я уже сказал вам, я ничего не знаю.

Кэтлин заплакала. Она плакала беззвучно, просто слезы текли из глаз и скатывались по щекам. Она порылась рукой в кармане пальто, отыскала платок и сердито смахнула слезы.

– Я так устала, – сказала она, – и я всего лишь хочу знать, что с ней случилось, хочу знать, жива ли она.

Я попытался выразить сочувствие:

– Я хотел бы помочь вам.

– Вы можете помочь! – настаивала Кэтлин. – Она упоминала ваше имя в своих письмах! Она писала, что у вас есть дом на мысе Код! Она говорила, что вы яхтсмен! – Кэтлин всхлипнула и вытерла слезы. – Простите меня.

– Пол Шэннен – не такое уж редкое имя, – сказал я.

Она отбросила этот слабый довод, энергично покачав головой.

– Я провела три недели в Ирландии, переговорила со многими людьми, которые знали Ройзин. Они упоминали о вас. Они говорили… – Тут она остановилась.

– Что же они говорили? – спросил я.

– Они говорили, что, вероятно, у вас были связи с ИРА. – Она сказала это вызывающим тоном, словно обвиняя меня в этой истории. – Они говорили, Ройзин сошлась с вами, потому что вы ввели ее в организацию ИРА.

– Я? – Мой голос выражал крайнюю степень удивления.

– А один из тех, с кем я говорила, – Кэтлин смело атаковала, невзирая на мое упорное сопротивление, – сказал, что вы были в ИРА, и это точно. Он сказал, что вы были посвящены в их самые сокровенные тайны.

– О Господи, помоги нам! – воскликнул я. Я подошел к окну, раздвинул занавески и посмотрел вниз на влажный тротуар. – Ирландцы любят сочинять истории. Они любят сплетничать, мисс Донован, и они делают это лучше, чем кто бы то ни был на свете. Но в действительности только в барах Дублина и в плохих романах американцы выступают героями ИРА. Я отправился в Ирландию, чтобы ознакомиться с традиционным искусством кораблестроения, и я оставался там, потому что мне понравилась эта страна, но потом я переехал сюда, так как в Ирландии мне не на что было жить. – Я снова опустил занавески и вернулся к ней. – Я судовой инженер и ремонтник. Я не участвую и не участвовал в ИРА, и я никогда не знал вашу сестру.

Кэтлин уставилась на меня широко раскрытыми глазами – и мне вдруг захотелось броситься к ней, обнять, рассказать ей всю правду и попросить прощения за эту правду… Но я остался там, где стоял. Я видел по ее лицу, какая в ней шла борьба, борьба между желанием поверить и недоверием. Я говорил так убедительно, но у нее была масса свидетельств, противоречащих моим словам.

– Я слышала совсем другое, – наконец сказала она.

– Выкладывайте, – произнес я беспечно, подразумевая, что никакие истории в мире не смогут меня убедить.

– До меня дошел слух, что Ройзин погибла. Что она была казнена за то, что предала ИРА. Я говорила с одним полицейским в Дублине, он слышал, будто она работала на американскую секретную службу и была направлена в Ирландию, чтобы выяснить, кто в Америке посылает оружие для ИРА. Он сказал, будто она убита выстрелом в голову и похоронена в лесу Равенсдэйл.

Я пожал плечами:

– Извините. Мне это ничего не говорит.

Мое запирательство ее не смутило.

– Этот полицейский сказал, что Ройзин выдала Симаса Геогегана. Вы ведь слышали о нем, правда?

– Это тот парень, которого требуют англичане, так, что ли?

– Он ваш друг, – бросила мне в лицо Кэтлин.

Я рассмеялся.

– Ну, будьте же серьезны. Я специалист по ремонту судов!

– Я встречалась в Дерри с братом Симаса Геогегана, мистер Шэннен. Именно он и рассказал мне о вас и об ИРА, и это не просто болтовня в пивной. Он сказал, что его брат однажды был в вашей квартире в Белфасте и видел там Ройзин. Он сам сказал мне это! – В этих словах она выразила все свое возмущение моим упорным отрицанием.

Я устало покачал головой.