– Бен…
Мать – набожная христианка, с детства водившая нас по воскресеньям в церковь на службы и на молитвы перед едой. Поэтому я точно знал, что цитата из Евангелия от Матфея поколеблет ее намерение сочинять дальнейшую ложь.
– Не смотрите, что я такой, – усилил я тон обиженной жертвы, – но меня не так-то просто обмануть.
Я изо всех сил старался выразить гнев, вызванный предательством, но с удивлением заметил, что в моем голосе прозвучала неожиданная нота. Легкое, необъяснимое волнение заставило мою руку, держащую поводок Элизабет, слегка дрогнуть.
Глава 2
Чувство неописуемого возбуждения, словно электрический ток, пробежало по моим конечностям и в мгновение ока охватило все тело.
Я лежал на кровати, собранной из железного каркаса и тонких деревянных досок, совершенно без сна. На улице было не так уж и холодно, я плотно укутался одеялом, но все равно дрожал, как осенний лист на ветру, отчего неустойчивый каркас кровати скрипел подо мной.
Где-то рядом витало нечто неизвестное… истина, которую я всегда упускал из виду, но которая неизбежно существовала и находилась в пределах досягаемости. Я остро ощутил, что эта ночь станет необычной, предопределяющей.
Наверху церковные колокола протяжно и мелодично пробили одиннадцать раз – стены комнаты слегка завибрировали. Я с нетерпением ожидал чуда, ощущая, как пересохло во рту и горит горло.
За окном внезапно раздался странный звук. То ли ветер, гуляющий в кронах громадных деревьев, то ли дождь… Да, непрерывный барабанящий стук капель, падающих на землю. Насекомые уже давно перестали стрекотать. Я навострил уши и сосредоточился в попытке расслышать этот звук более отчетливо. В этот момент дверь открылась, и человек, почти неслышно ступая, подошел прямо к моей кровати.
– Матушка Чжан! – окликнул я.
– А-Да? – с удивлением отозвалась она. – Почему ты еще не спишь?
– Я не хочу спать.
– Глупый ребенок, ты что, боишься темноты?
– А что такое «бояться темноты»?
Матушка Чжан замерла на некоторое время, затем села на край кровати и своей огромной ладонью мягко отодвинула прядь волос, упавшую мне на лоб. Эта шершавая ладонь источала тепло, разгоняя холод, окутавший мое лицо.
– Верно, наш А-Да самый смелый, он не боится темноты, вообще ничего не боится…
Не знаю почему, но мне показалось, что она не собиралась, как обычно, развернуться и уйти, а ее голос стал гораздо мягче. Хотя я по-прежнему не понимал, что же такое эта «боязнь темноты», ощущение, что есть кто-то рядом, было очень приятным.
– Матушка Чжан…
– Да?
– Лэлэ плачет.
– Что?
– Лэлэ опять хнычет.
– Не говори ерунды. Лэлэ с матушкой Хэ уже давно спят. А-Да тоже должен хорошенько поспать.
– Я слышу, как Лэлэ плачет.
– Должно быть, А-Да послышалось. Лэлэ спит в Восточном флигеле, от которого нас с тобой отделяет огромный двор. Даже если кто-то из детей и плачет, услышать это просто невозможно. Я вот ничего не слышу.
Так называемый Восточный флигель – это небольшая пристройка к церкви, в которой отец Мартин с некоторых пор устроил сиротский приют. Если выйти из боковой двери церкви, то, как и сказала матушка Чжан, попадешь в просторный двор и, миновав одиннадцать высоких деревьев, окажешься у ступеней Восточного флигеля. Я прохожу этот путь туда и обратно каждый день и, естественно, знаю его как свои пять пальцев. Впрочем, я, как и всегда, промолчал.
– Матушка Чжан, почему я не сплю в Восточном флигеле?
– Что?
– Все спят в Восточном флигеле, почему только я один должен спать здесь, в церкви?
– Это же прекрасно, – уходя от прямого ответа, сказала матушка Чжан, – вся комната в твоем распоряжении.
– Я не люблю быть один, я хочу спать вместе со всеми.
– Разве мы уже не обсуждали это? Ты сейчас болен, поэтому тебе нельзя спать вместе с остальными.
– Я совсем не болен, – недовольно возразил я. – Когда болеешь, должно быть больно, а у меня ничего не болит.
– Да?.. Это потому, что ты храбрый и хороший мальчик. Но раз уж заболел, то сперва нужно поправиться.
– А когда же я поправлюсь?
– Если будешь хорошо себя вести, каждый день рано ложиться и рано вставать – очень скоро поправишься.
– Тогда я смогу спать в Восточном флигеле?
– Конечно.
– А если другие дети заболеют, они тоже будут спать в церкви?
Матушка Чжан запнулась и не ответила на вопрос. Долетавший из Восточного флигеля плач стал громче; возможно, теперь и она его услышит? Но матушка Чжан не отреагировала, лишь молча сидела на краю кровати; ее большая ладонь продолжала гладить мой лоб.
– Матушка Чжан…
– Да?
– Что такое «красивая»?
– А?.. – рассеянно отозвалась матушка Чжан. Казалось, она не расслышала мой вопрос.
– Сяо Моли красивая? – переспросил я.
– Где ты это услышал?
– Сегодня утром матушка Хэ сказала.
– Матушка Хэ, говоришь?
– Да, она сказала, что Сяо Моли очень красивая.
– Вот как… – Матушка Чжан беспомощно вздохнула, и ладонь у меня на лбу замерла.
– Матушка Чжан, что значит «красивая»?
– Э-э… «Красивая» – это значит, что девочка выглядит… В общем, это говорят, чтобы похвалить девочку.
– Похвалить?
– Верно. Девочкам нравится, когда их хвалят, называя красивыми; ты должен это запомнить.
Выходит, когда сегодня утром матушка Хэ похвалила Сяо Моли, назвав ее красивой, та, кажется, и вправду очень обрадовалась.
– Можно хвалить только девочек, а мальчиков нельзя?
– Да, обычно это так. Подумай сам, если кто-то скажет: «Наш Толстый Папаша на кухне – писаный красавец», это будет… странно.
Это и правда звучало очень странно. Я не сдержался и рассмеялся.
– Ладно, ладно, не смейся, а быстренько засыпай… – пробормотала матушка Чжан, от души зевнув в конце.
Мне не хотелось сдаваться, но я покорно утих, зарывшись в одеяло и больше не шевелясь. Однако, как ни старался, никак не мог погрузиться в сон.
– Матушка Чжан…
– Да?
– Вы тоже красивая, – польстил я ей.
– Глупости какие… – Матушка Чжан легонько щелкнула меня по носу. – Я уже старая и некрасивая.
– Почему вам не нравится моя похвала? – с обидой в голосе спросил я.
– Не в этом дело, – с легкой досадой ответила женщина. – «Красивая» говорят только о молодых… Вот, смотри, Сяо Моли у нас самая младшая, верно?
– Ей три года.
– Верно, Сяо Моли в этом году три года. Скоро наступит Рождество, а потом твой день рождения – тебе исполнится четыре.
– Сяо Моли – сестренка, я – братик.
– Правильно. А ты заботишься о сестренке?
– Конечно, – с гордостью ответил я. Каждый раз в столовой все, что не могла доесть Сяо Моли, я доедал за нее.
Полночный колокол прозвучал над головой, его звук постепенно затих и растворился в полной тишине.
– Боже мой, – воскликнула матушка Чжан, – уже без четверти двенадцать! А-Да, давай засыпай поскорее.
– Не могу, – честно ответил я.
– Так нельзя. Завтра отец Мартин придет учить всех рождественским гимнам. Если сейчас не поспишь, завтра не будет сил.
– В этом году тоже будет елка?
– Конечно, будет, и еще какая! Все вместе будем ее украшать.
Здорово! Я еще помню прошлогоднюю рождественскую елку – она хоть и была на ощупь немного колючей, но, в отличие от деревьев во дворе, источала особенный приятный аромат. Но… что такое «украшать»?
Матушка Чжан снова погрузилась в молчание. Почти в тот же момент мое внимание привлек другой странный звук. Со стороны боковой двери церкви послышались нестройные шаги. Человек быстро поднялся по лестнице и наконец остановился перед дверью моей комнаты. Он тяжело дышал, но пытался говорить приглушенным голосом, издавая забавные шипящие звуки.
– Сестра Чжан, вы здесь?
Это была матушка Хэ. Я почувствовал, как кровать слегка качнулась: матушка Чжан встала.
– Да, что такое?
– Лэлэ в Восточном флигеле сильно плачет; кажется, у нее еще и температура. Не могли бы вы подойти посмотреть?
