Они оба ей нравились, или, вернее, они не делали ничего такого, чтобы разонравиться ей, не считая, разумеется, того, что они породили Джейка. Учитывая их непростые обстоятельства, было разумно держаться к ним поближе, или, точнее, настолько близко, насколько она могла вынести.
До назначенного воскресенья оставалось меньше недели с того дня, как она нашла в своей почте рукопись брата, и у Анны не было особого настроения видеться с кем-то, не говоря уже об этих двоих. Но отменить встречу она не могла. Она не хотела вызывать к себе повышенное внимание, тем более что и так не страдала от его недостатка с их стороны. Эта встреча должна была пройти так же гладко, как и предыдущие. Без вариантов.
В том месяце Луиза выбрала новое заведение в портовом округе на Саут-стрит, о котором вычитала в какой-то рассылке для таких же гурманов, и ей потребовалось несколько недель, чтобы забронировать столик на воскресенье.
Анна вышла из подземки на Фултон-стрит, посреди асимметричных перекрестков, и стала растерянно озираться. В конце концов, она достала телефон и последовала за навигатором на восток, в не столь современный Манхэттен. Когда она вышла к Ист-Ривер, вдоль высокого корабля, стоявшего на якоре, пронесся порыв ветра и ударил ее в лицо; когда ветер стих и она открыла глаза, ее слегка удивили все эти люди на мощеных улицах, совсем не походившие на туристов, которых она ожидала увидеть. Они выгуливали собак и держали за руки детей. Они выглядели так, словно на самом деле жили здесь.
Нужный ресторан оказался втиснут в узкий переулок, между винным магазином и кафе-мороженым с непроизносимым скандинавским названием. Свекор со свекровью ждали ее за лучшим столиком у окна. Анна нацепила для них широкую улыбку.
– Привет!
Войдя, она сбросила пальто и стиснула мясистые плечи Фрэнка. А затем запечатлела поцелуй на подставленной щеке Луизы.
– У тебя бледноватый вид, – заметила свекровь.
– Там такой ветрище.
– Ой, не говори. С ног сбивает, да? Я не была тут с восьмидесятых. Кажется, старый рыбный рынок еще не закрыли. Один раз мы с Джейком сюда ездили, в морской музей.
Анна знала, какого труда ей стоило вот так вскользь упомянуть сына.
– Там был торговый пассаж. Чисто для туристов. Теперь все так изменилось.
– Мы ходили в этот «Оловянный дом», – сказал Фрэнк. – Сотня долларов за чашечку оливкового масла! Наверно, каждой оливке читали поэмы. И эти собаки под ногами!
– Очевидно, хотят, чтобы мы все чувствовали себя как в Европе, – сказала его жена. – Еще бы, заходите в ресторан с собакой. Мы слишком козырные, чтобы думать о гигиене.
Такими они нравились Анне больше всего: пусть фокусируются на других, упражняются в остроумии. Это удерживало их троих подальше от более опасных тем.
Они заказали блюда из меню, отдающего дань Новой Англии XIX века: треска и сельдь, картофель и брюква, темный ржаной хлеб с соленым маслом.
– Прямо как в старинном Дирфилде, – сказал Фрэнк, когда ушел официант.
– Мне кажется, это увлекательно, – сказала Анна. – Когда я росла в Айдахо, я только читала о такой еде.
– Ну и хорошо, – сказала Луиза. Сама она выросла на Лонг-Айленде, всего через несколько городков от того, в котором растила Джейка и до сих пор жила и работала школьным психологом. – Я читала статью, в которой говорится, что весь этот район теперь гастрономическая Мекка. Что за манера – приплетать Мекку к чему попало. Уверена, это оскорбительно для мусульман.
Анна переглянулась со свекром.
– Пожалуй, вы правы, – сказала Анна. – Как вы двое вообще поживаете?
Она прекрасно знала, как они поживают: не находят себе места после смерти сына. Но они всегда придумывали какие-то темы для разговора. Фрэнк, который в конце концов вышел на пенсию с должности налогового юриста, записался на курсы американской истории при Хофстре [357] и увлекся, подумать только, обивкой мебели. Он казался достаточно уравновешенным. Луиза все еще держала оборону в своей государственной средней школе, где ситуация год от года становилась только безумней. По четыреста человек в параллели, и чуть не половина из них рассчитывала поступить в колледжи Лиги Плюща.
– У меня все вечера отнимают родители учеников, – пожаловалась она, когда официант налил вина ей в бокал. – Звонят мне, когда им приспичит, даже после десяти. Почему я сказала Мэдисон, что она не поступит в Корнелл? Почему я не звякну своим людям в приемной комиссии Пенна и не скажу, что Джимми – полуфиналист Национальной стипендии?
– У вас есть свои люди в Пенне? – спросила Анна. – То есть это так работает?
– Нет, это однозначно не так работает. Но родители не думают, как это работает. Они думают о своем чаде. Люди, читающие заявку их чада, не нуждаются, чтобы я им говорила, что он полуфиналист Национальной стипендии. Они это и без меня знают. Это же в заявке указано. Да что там, это указано в большей части их заявок, – она вздохнула. – Лучше не будем об этом. Как ты сама поживаешь?
Анна собралась с духом. Иногда ей с трудом удавалось попасть в тон с этими двумя. Она знала, что, когда Луиза задает ей такой откровенный вопрос, их на самом деле волнует кое-что другое: не забыла ли она Джейка? В частности, не встречалась ли она с кем-нибудь, кто мог бы однажды занять в ее жизни место Джейка? На этот счет она могла их успокоить (говоря начистоту, на свете не было второго такого человека – по причине самого практического свойства, – который мог бы занять в ее жизни место Джейка), но все на самом деле было гораздо сложнее. Они хотели, чтобы она жила своей жизнью, хотя имели о ее жизни самое расплывчатое представление. Они хотели, чтобы она была «счастлива», но в то же время их пугала перспектива ее «счастья», ведь оно могло так зримо высветить их собственное неизбывное несчастье.
– Я в порядке, – сказала она, успокаивая их. – То есть все так же, сами знаете. Держусь кое-как. В этом месяце я не слишком много путешествовала, но скоро снова буду в разъездах, плюс еще издание в мягкой обложке, с ним придется повозиться. Еще я, возможно, полечу в Европу. То есть Германия хочет, чтобы я показалась у них в связи с немецким изданием, и Британия – тоже.
– Просто фантастика, – сказала Луиза. – Мы так за тебя рады, Анна.
– Кажется, Джейк ездил в Лондон, когда его книга там вышла, – сказал Фрэнк.
– Да, – согласилась Анна. – Ездил. Там была какая-то эпическая путаница с отелем.
Эту часть она выдумала, из художественных соображений.
– Точно, – сказала Луиза. – Я помню.
– Хотят, чтобы я посетила какой-то фестиваль на западе, под Уэльсом. Палаточный городок на каком-то поле или вроде того, но туда съезжаются тысячи человек.
– Это так захватывающе, – сказал ее свекор. – Ты шла к этому упорным трудом.
В самом деле? Она знала нескольких писателей, которые могли бы с ним не согласиться.
Еду им подали на глиняных тарелках. Анна взяла в руки вилку из тусклого металла, напоминавшего олово, и взглянула на свой кусок трески и три корнеплода непонятного вида, словно из учебника истории. Она напомнила себе, что это издевательство бывает только раз в месяц. Все могло быть хуже.
– Послушай, – сказала Луиза, – нам надо кое о чем поговорить с тобой.
Внезапно они вперились в нее хмурыми взглядами через стол, словно готовые сказать в один голос: «Ты уволена».
– Что случилось? – сказала она. – Что-то случилось?
– Мы не хотели расстраивать тебя, – сказала Луиза, приводя ее в бешенство.
«А что же вы, по-вашему, сейчас делаете?» – подумала Анна.
– Я считаю, волноваться не о чем, – сказал Фрэнк, сделав ударение на «я».
– Нет, конечно, – сказала Луиза. – Не волноваться.
– Какой-то чудак прислал нам рукопись, – сказал Фрэнк. – То есть на имя Джейка, но на наш адрес. Без обратного адреса, разумеется. Что бы там могло быть? Я хрен из Вермонта, которому вдруг захотелось помучить вас насчет вашего знаменитого сына-писателя? Я подумал… сперва я посчитал, что этот человек не знает, что Джейка уже нет в живых. Ну, знаешь, раздобыл где-то наш адрес и решил прислать свой фанфик. Я подумал, надо взглянуть, прежде чем что-то ответить, и вот тогда мне стало слегка не по себе.
