Исповедь приговоренного - Грэнджер Энн

Я пожалел ее и отпустил. Во всяком случае, она подтвердила мои догадки. Джейн Каннинг сбежала, прихватив с собой дочку. И все домашние, включая самого Каннинга, это знали.

Когда я вернулся к нему, он расхаживал туда-сюда по гостиной.

– Ну? – осведомился он.

– Спасибо, сэр. По-моему, у меня сложилась ясная картина того, что привело к уходу миссис Каннинг из дома.

Каннинг посмотрел на меня цепко и, как мне показалось, встревоженно.

– Прекрасно понимаю ваше состояние, сэр, но мне придется задать вам несколько личных и нескромных вопросов. Отличалась ли миссис Каннинг крепким здоровьем?

– Превосходным! – отрезал он.

– Не страдала ли она, например, от нервного срыва? Могла ли она уйти из дому и забыть, где живет? У нее бывали провалы в памяти?

– Какой вздор! – напустился на меня Каннинг. – Неужели в Скотленд-Ярде не могли найти никого лучше вас?

Рано или поздно мне все равно придется ему рассказать, что я, возможно, видел его жену.

– В Лондоне много бездомных, которые спят под мостами, в порталах, подъездах, в любом уголке, где могут укрыться. Даже почтенные люди иногда попадают в такие…

–То, о чем вы говорите, к делу не относится,– перебил меня Каннинг.– Завтра я пойду в Скотленд-Ярд и потребую, чтобы назначили другого следователя. Мою жену похитили, а вы, вместо того чтобы искать преступников, стоите здесь и болтаете о бродягах, которые спят в подъездах! Разумеется, в подъездах не следует спать никому! Разве в нашей стране нет законов о бродяжничестве? Для чего тогда служат ночлежные дома? Я исправно плачу налоги, Росс, и ожидаю, что взамен государственные служащие будут делать свое дело. Найдите мою жену!

– Сэр, вы не дослушали. Я хотел сказать, что вчера ночью, по пути домой, я встретил женщину с ребенком, которые спали под открытым небом у реки. Женщина назвалась Джейн Стивенс.

Кровь так быстро отхлынула от его лица, что я невольно шагнул к нему, испугавшись, что он упадет. Однако Каннинг оказался крепким малым.

– Если вы намекаете на то, что моя жена сошла с ума и, взяв дочь, ночует с ней на улице, то… боюсь, инспектор, что с ума сошли вы! Возможно, встреченная вами женщина и сказала, что ее фамилия Стивенс. Это совпадение. – Глаза его засверкали от ярости, а бородка клинышком воинственно задралась.

Я ничего не ответил. Каннинг подошел к окну, где постоял пару минут, глядя на улицу и сцепив руки за спиной. Наконец он немного успокоился и развернулся ко мне:

– Как бы там ни было, кого бы вы ни встретили вчера ночью, мою дочь похитили, и вас просят ее найти. Я исправно плачу налоги и требую, чтобы стражи порядка выполняли свой долг! – Он взял со стола, покрытого кружевной скатертью, конверт. – Вот фотографии моей жены и дочери. Сообщите, как только найдете их. Там и адрес двоюродной бабки Джейн в Саутгемптоне, раз уж вы просили. Но у нее Джейн нет.

– Вы в этом уверены, сэр?

– Конечно, уверен! Вы что же, Росс, издеваетесь надо мной?

– Нет, мистер Каннинг, но надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы вы были с нами предельно откровенны? Мы не можем вести следствие, если от нас утаивают важные сведения!

– Вам сказали все, что нужно знать, – ледяным тоном ответил Каннинг.

Я вышел из дома, зная, что он смотрит мне вслед. Однако из-за того, что особняк стоял за высоким забором, он едва ли видел, куда я направился потом. Я опросил соседей, живущих по обе стороны от Каннингов. Звонил с черного хода и расспрашивал соседских слуг. К сожалению, в интересующий меня день миссис Каннинг никто не видел. И все же мне удалось узнать кое-что любопытное. Миссис Каннинг никогда не выходила одна. Более того, соседи вообще видели ее редко.

Вернувшись в Скотленд-Ярд, я достал из конверта фотографии и принялся их рассматривать. Первую снимали в фотостудии. Передо мной был портрет очень молодой женщины с приятным, правильным лицом. Пусть ее и нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле слова, но лицо предполагало натуру открытую и великодушную. Она доверчиво смотрела в объектив. Ее густые светлые волосы были разделены пробором по середине и уложены на затылке в пучок. Она сидела на диване с тонкими позолоченными ножками – такие были в моде сто лет назад – и держала на коленях книгу, придерживая рукой открытую страницу. Она как будто читала, когда вошел фотограф. Диван в стиле рококо и книга, скорее всего, были собственностью фотостудии. Я не мог сказать, та ли это молодая женщина, на которую я на ткнулся у реки, потому что ночью не разглядел ее лица. Во всяком случае, ничто не предполагало, что она не могла оказаться неизвестной бродяжкой.

Затем я взял другие снимки. На одном маленькая девочка стояла на пьедестале с цветочной вазой наверху. Я подозревал, что и ваза также принадлежала студии. Девочка была круглолицая, со светлыми кудряшками, в красивом платье с оборками и сапожках на пуговицах. Малышка едва заметно хмурилась, глядя на фотографа. Мне показалось, что она похожа на мать, только личико у нее было более решительное.

На третьей фотографии я увидел семейную группу; ее запечатлели раньше, всего через месяц-другой после рождения девочки. Миссис Каннинг сидела, держа на коленях малышку Шарлотту. Девочку так укутали в шали, ленты и большой чепец, что разглядеть ее лицо было почти невозможно; я заметил лишь пухлые щеки и стиснутые кулачки. Молодая мать выглядела старше, чем на портрете с книгой. Я снова взял первую фотографию и сравнил. Да, наверное, студийный портрет сделали вскоре после свадьбы. В молодой женщине чувствовались свежесть и очарование, пропавшие ко времени семейного снимка. Возможно, у нее были тяжелые роды… или тяжелая семейная жизнь. Каннинг стоял у плеча жены, покровительственно положив руку на спинку ее кресла. Его бородка клинышком самодовольно топорщилась; он смотрел прямо в объектив. По-моему, снимок вышел не слишком удачным.

Пора было воспользоваться помощью полиции Гэмпшира. Я взял лист бумаги и набросал телеграмму, которую собирался отослать сегодня же вечером.

Вернувшись поздно вечером домой, я сразу заметил, как встревожена Лиззи. За ужином я описал ей свой долгий и унылый день. Когда я рассказал о Каннинге и предположил, что именно его жену и дочь видел ночью у вокзала Ватерлоо, Лиззи еще больше разволновалась.

– Ты говоришь, что слуги ничего тебе не сказали? А если ты еще раз попробуешь с ними поговорить? – спросила она, когда я описал визит в Сент-Джонс-Вуд. – По моему опыту, прислуга в большом и даже скромном доме обычно знает, что творится в семье хозяев.

– За горничными зорко следит миссис Белл, – со вздохом ответил я. – Даже няня, которая, не сомневаюсь, могла бы рассказать гораздо больше, почти ничего не выдала. Она много плакала; по-моему, она огорчена неподдельно, но больше всего ее волнует, что будет с ней, если ее воспитанницу и хозяйку не найдут. И все же кое-какие мои подозрения подтверждаются. Судя по всему, Каннинг – тиран и деспот. Он требовал, чтобы жена ждала его дома, когда он возвращался с работы. Запрещал ей покидать дом без сопровождения. Похоже, она вообще редко куда-то выходила, а гостей они не принимали.

– Может быть, он ее ревнует? – предположила Лиззи. – Если она намного моложе, а он такой, как ты его описываешь…

– Его деспотизм не давал ей права потребовать раздельного проживания, – задумчиво продолжал я. – По крайней мере, пока он не даст ей другого повода. Может быть, он поднял на нее руку?

Лиззи тихо сказала:

– Что бы ни говорил закон, замужней женщине почти невозможно развестись. Если у Джейн не было своих денег, на которые ее муж не мог наложить лапу, сейчас у нее нет ни гроша. Если ее единственная родственница – очень пожилая дама из Саутгемптона, значит, пойти ей некуда. Тетка наверняка придет в ужас, увидев Джейн на своем пороге… Как бы там ни было, отныне их семейная жизнь стала достоянием гласности, а ее доброе имя погублено. Ты так же, как и я, знаешь: что бы ни решили в суде по бракоразводному делу, виноватой всегда считают жену. И потом, у нее маленькая дочь. Суперинтендент Данн прав. В сложившихся обстоятельствах ей не позволят оставить у себя дочь даже до тех пор, пока ей исполнится семь лет. Женщинам вроде бедной Джейн очень нелегко.