— Это очень опасный дилетант, — подчеркнуто произнес Вернер.
Глава 17
Зена Фолькман, когда на нее находило настроение сыграть роль радушной хозяйки, была само очарование. В этот вечер она приветствовала нас, одетая в серые брюки в обтяжку и в тон им блузку. Поверх этого строгого одеяния на ней был шелковый жакет без рукавов, расцвеченный в полоску всеми цветами радуги. Она сделала высокую прическу сложной укладки, которая несомненно потребовала долгого пребывания в дамском салоне. Зена положила тени на глаза и подчеркнула макияжем скулы. Выглядела она очень милой, но не как жена, ждущая мужа на ужин, а скорее как подружка, за которой должны заехать и повезти в дорогой ночной ресторан. Я завез Вернера на квартиру в берлинский район Далем, готовый забыть о сделанном мне приглашении. Но Зена заявила, что готовила ужин на троих, и вполне искренне настаивала на моем присутствии, и делала это довольно громко, чтобы Вернер слышал и гордился ее теплым гостеприимством.
Она обняла его за предплечья и аккуратно поцеловала — чтобы не стереть помаду и макияж, потом поправила ему галстук и стряхнула пыль с пиджака. Зена хорошо знала, как надо обходиться с Вернером. Она вообще была экспертом в том, что касалось обхождения с мужчинами. Я думаю, она знала бы, как обойтись и со мной, если бы у нее лежала душа к этому, но, к счастью, я не играл никакой роли в ее планах на будущее.
Зена спрашивала совета Вернера по вещам для нее маловажным, просила его о помощи всякий раз, когда можно было сыграть беспомощную женщину. Она звала его на кухню, чтобы он открыл консервную банку или достал из духовки горячий противень. Вернер был единственным человеком, который мог открыть бутылку вина и профильтровать его. Вернер приглашался на кухню, когда надо было взглянуть на пиццу или понюхать жареного цыпленка и объявить о его готовности. Поскольку же вся еда поступала практически готовой, приготовленной Паулем Бокузе из магазина «КДВ», в котором имелся, возможно, самый большой выбор продуктов в мире, то все предосторожности Зены казались несколько преувеличенными. Но Вернер таял от счастья, когда к нему обращались в таких случаях.
Если бы я прочел все книги по психологии, которые стояли у Вернера на полках, то, возможно, стал бы подумывать, что отношение к Зене является воплощением его желания иметь дочь или отражением его детских сомнений насчет невинности его матери. А пока я только понимал, что Вернеру нравилось играть роль покровителя слабого существа и Зена предоставляла ему такую возможность. Впрочем, я был абсолютно убежден в том, что Зена тоже не читала этих книг.
Но для того чтобы быть умным, не обязательно читать книги. Зена была умна умом уличного мальчишки, без билета пробирающегося под своды цирка шапито. Конечно, Зена могла и меня кое-чему научить — что она и сделала в этот вечер. Их квартира служила интересным показателем их отношений. Вернер, вопреки постоянным заявлениям о предстоящем банкротстве, всегда позволял себе помусорить деньгами. Но пока он не встретил Зену, его квартира напоминала студенческую комнату. Она была чисто мужской. Здесь стояло старое пианино, на котором поигрывал Вернер, и большие старые кресла со сломанными пружинами и цветной обивкой, которая была в некоторых местах прожжена сигаретами. У него лежала там даже побитая молью шкура тигра, которая, как и многое другое, попала в его квартиру с блошиного рынка возле заброшенной станции городской электрички на Тауэнтциэнштрассе. В те дни кухня была оборудована разве что ножом для открывания консервов да сковородой. Бокалы и рюмки имели численное превосходство над чашками в соотношении пять к одному. Теперь все стало иначе. Это уже трудно было назвать квартирой, это было похоже на набор предметов, которые здесь фотографировали для лощеных журналов. Свет горел и на потолке, и на стенах, софа была покрыта ярким мексиканским пледом. Растения, срезанные цветы, коврики, пара стратегически красиво расположенных книг. Кресла, очень современные и неудобные.
Мы сидели за обеденным столом, приканчивая главное блюдо — цыпленка, фаршированного трюфелями и экзотической зеленью. Зена похвалила Вернера за чудесное вино, которое он выбрал, а он спросил ее, что она делала в его отсутствие.
— Единственное достойное упоминания, — сообщила Зена, — это поход в оперу. — Зена повернула голову ко мне и пояснила: — Вернер не любит оперу. Водить Вернера в оперу — все равно что учить медведя танцевать.
— Ты не одна ходила? — уточнил Вернер.
— Об этом я и хотела тебе сказать. Позвонил Эрих Штиннес. Я не стала говорить ему, что тебя нет в городе, Вернер. Я не хотела, чтобы он знал о твоей поездке. Ты же не любишь, чтобы говорили другим о твоих поездках.
— Эрих Штиннес? — удивился Вернер.
— Да, он позвонил. Ты же знаешь, какой он. Да, и он сказал, что у него есть два билета в оперу — один для тебя, Вернер, и один для меня. Я подумала: как это любезно с его стороны. Он сказал, что это в благодарность за те ужины, которые мы устраивали ему.
— Не так уж их было и много, — угрюмо произнес Вернер.
— Он говорил со мной так любезно, дорогой. Ну и я сказала ему, что ты будешь поздно, но я с удовольствием схожу.
Я посмотрел на Вернера, он посмотрел на меня. В другой ситуации такой обмен взглядами — у людей, занятых другого рода работой, — мог означать молчаливый комментарий к вопросу о супружеской верности. Но наши с Вернером мысли шли в совсем другом направлении. На лице Вернера отразилась тревога, не был ли вызван звонок Штиннеса тем, что тот знал о его отсутствии, и не следили ли за Вернером во время его поездки в Восточный сектор Берлина. Зена посмотрела на одного из нас, потом на другого.
— В чем дело? — спросила она.
— Да, опера, — задумчиво произнес Вернер.
Он начал перебирать в мыслях свои передвижения, начиная Берлином и кончая загородом, попробовал вспомнить, не было ли назойливых огней фар темными вечерами, теней у дверей, людей на улицах, не совершил ли он одной из тысяч возможных ошибок, жертвой которых становятся даже самые лучшие агенты.
— Он прислал машину, — сообщила далее Зена. — Я стала нервничать, ожидая эту машину. Вдруг, думаю, у наших дверей остановится машина с русским солдатом за рулем или при флажке с серпом и молотом впереди. — И Зена рассмеялась.
— И ты ездила в Восточный Берлин?
— Мы слушали «Волшебную флейту» Моцарта, дорогой. В «Комише опер». Такой симпатичный уютный театр, ты там никогда не был? Очень много народу с Запада ходят туда по вечерам. Я видела там британских офицеров в парадных мундирах, было много дам в вечерних нарядах. Я чувствовала себя не совсем одетой на их фоне. Надо сходить туда вместе, Вернер, там очень мило.
— Учти, Штиннес женат, — просветил ее Вернер.
— Вот еще блюститель нравов! Я знаю, Вернер, что он женат. Мы оба слышали, как он этак пространно говорил о своем неудавшемся браке, так что я все помню.
— Все-таки странная выходка с его стороны, тебе так не кажется? — спросил ее Вернер.
— Вернер, дорогой, как ты можешь такое говорить! Ты помнишь, как много я говорила о том, что люблю оперу. Эрих и тебя спросил, любишь ли ты оперу, и ты ответил, что да.
— Возможно, я не слышал, о чем меня спрашивали, — проворчал Вернер.
— Еще бы тебе слышать! Ты же почти спал, мне пришлось толкать тебя ногой под столом.
— Со Штиннесом тебе следует быть очень осторожной, — поучал ее Вернер. Он улыбнулся, как бы показывая, что не сердится на нее. — Он не такой джентльмен, каким любит изображать себя. Он из КГБ, Зена, а все эти «чекисты» — опасный народ.
— Сегодня у меня яблочный струдель, а потом будем есть шоколад от Ленотра, из «КДВ», он вам обоим нравится. Ты как, обойдешься без струделя, Вернер? А ты, Бернард?
— Я буду все.
— Подать к струделю взбитые сливки, а? А кофе сразу подавать? — продолжала спрашивать Зена.
— Не успею я подумать о чем-то, как ты тут же это предлагаешь, — ответил я.
