Брет вцепился в меня взглядом. Мы с ним знали: под «кто-то сверху» я имею в виду Фиону. Я даже допускал, что он скажет это. Однажды я заподозрил его, что он был любовником Фионы. Я и сейчас не отбросил этой мысли. Интересно, знал ли он о моих подозрениях?
— Значит, ты считал, что Бидерман представляет для нас определенную ценность, и поэтому прилепил ему ярлык «неприкасаемого», так? — спросил Брет.
— Да, — спокойно ответил я.
— А не проще ли и логичнее сказать, что ты прикрыл Бидермана, так как тот был твоим дружком?
— Мы сейчас выясняем, что такое простота и логика, или говорим о КГБ? Давайте все-таки ближе к правде.
— А на что похожа твоя правда? — продолжал диалог со мной Брет. — Бидерман — агент КГБ, с которым ты на связи. Ты сделал его «неприкасаемым», чтобы у него никто больше из наших не висел на хвосте. Если Бидерман попадает под прицел разведывательных или контрразведывательных служб НАТО, в этой ситуации ты первым должен был, по твоему замыслу, узнать об этом. А в качестве оправдания контактов с ним — спроси тебя хоть днем, хоть ночью — ты выдвинул бы довод, что, мол, продолжаешь расследовать его деятельность.
— Я не любил Бидермана, никогда не любил. Это вам любой скажет. — С моей стороны это было хилое возражение на убедительные доводы Брета, он на него даже не отреагировал. — Бидерман был убит, чтобы его убийство повесить на меня. Будь он жив, он свидетельствовал бы в пользу каждого моего слова. Это единственная причина бессмысленного убийства Бидермана.
— Ну да, разумеется: все ради того, чтобы доставить тебе неприятность, — съязвил Брет.
Я не стал отвечать. КГБ свое дело сделал, и весьма неплохо. Будь на моем месте другой сотрудник нашего ведомства, я проявлял бы в отношении его не меньшую подозрительность, чем сейчас Брет.
Дики перестал грызть ногти.
— Надо и мне сказать, что я думаю, — нервозно произнес Дики, настраивая себя на то, чтобы поделиться с собравшимися собственной теорией. — Я думаю, Штиннесу всегда было наплевать на Бидермана. В тот вечер в Мехико, когда он впервые установил контакт с Фолькманами, он подошел к их столу вроде как по ошибке, приняв якобы Зену Фолькман за одну из сестер Бидерман. Я утверждаю, что Штиннес подошел именно к Зене Фолькман. Она, знаете, броская такая, а Штиннес пользуется репутацией ловеласа. Но мне кажется, мы уделяем Бидерману слишком большое внимание во всем этом.
— Да, подумайте вот еще о чем, — снова вступил в разговор я. — Предположим, что Штиннеса послали в Мехико только из-за того, что туда приехали Зена и Вернер. Он говорил им, будто приехал туда за несколько недель до них, но у нас нет подтверждения этому. Мы обрадовались, забили в набат. Но попробуйте представить это дело иначе. Попробуем представить, что Штиннес все знал о Фолькманах и намеренно подошел тем вечером к их столику в «Кронпринце». Представим себе, что эта сцена была составной частью написанного в КГБ сценария.
Я оглядел всех.
— Давай-давай, — пригласил меня продолжать Брет, — мы тебя слушаем.
И я продолжал:
— Он никак не мог принять Зену Фолькман за Поппи Бидерман, их невозможно перепутать, между ними нет никакого сходства. Он прикинулся, будто принял Зену за сестру Пауля Бидермана, чтобы завязать разговор о Бидерманах. Штиннес был уверен, что до нас дойдет, что Пауль Бидерман находится в Мексике, и мы установим контакт с ним. Представим себе, что они намеревались пустить Бидермана в дело уже тогда, когда мы только начали шевелиться.
— Мотивы? — подал голос Дики и тут же пожалел: Дики любил сидеть и кивать головой, словно все, что рассказывают, он знал наперед. Дики коснулся губ пальцами, точно хотел убедиться, что рот закрылся.
— А разве он не сыграл свою роль? Да вы сами посмотрите, какой переполох он поднял у нас в департаменте, — втолковывал я. — Меня обвиняют, что я — агент КГБ, что я убил Бидермана по указанию КГБ. Не так мало. Мы снисходительно смотрим на КГБ, потому что он, видите ли, неграмотно работает, а сами не можем сейчас разобраться, кто на кого работает.
Брет нахмурился. Мои слова насчет неграмотной работы попали в цель. Фрэнк Харрингтон подался вперед и спросил:
— И как далеко они зайдут в игре с нами? Пришлют нам Штиннеса, который завалит нас дезинформацией?
— Это разоблачится в ходе продолжительных допросов и анализа.
— Тогда какого черта они все это затеяли? — спросил все тот же Брет.
— Чтобы заставить меня бежать, Брет, — ответил я.
— Бежать в Москву?
— Все к тому. КГБ посылает Штиннеса в Мексику, чтобы его засекли Фолькманы, потому что считает, что установление связи со Штиннесом поручат мне. А дальше — дальше они планируют убийство Бидермана, и таким образом, чтобы оно инкриминировалось мне. Они, может быть, даже предвидели, что я проведу Бидермана по натовскому разряду «неприкасаемых», такие вещи уже бывали, мы все знаем, а это облегчает их задачу — повесить убийство Бидермана на меня. — Хватало и других фактов в поддержку моей теории — от грубой комбинации с негритянкой до убийства Маккензи, — ноу меня не было никакого намерения даже заикаться об этом. — Так что если все это сложить вместе, у меня не остается другого выхода, как бежать.
— Врачи такие вещи называют «диагнозом из корзины», — прокомментировал мои доводы Брет. — Это когда все симптомы сваливают в кучу, а потом выдумывают заболевание.
— Тогда скажите мне, что в моих доводах не так, — предложил я.
— Мне надо, чтобы ты полностью очистился от подозрений, прежде чем я начну ломать голову, зачем им надо закапывать тебя, — ответил мне Брет. — Как мне кажется, мы еще не скоро подойдем к этому.
Фрэнк Харрингтон обвел взглядом участников заседания и сказал:
— Они многое дали бы, чтобы Бернард прибежал к ним за политическим убежищем. Думаю, мы должны принять во внимание, как Бернард выдержал нынешнее испытание.
До настоящего момента я не исключал, что предложение Фрэнка перейти мне на Восток было сделано по указанию из Лондона, но теперь я пришел к выводу, что это была личная инициатива Фрэнка. Какую же благодарность испытывал я к нему! И пусть Фрэнк казался не очень активным на этом собрании, но это потому, что он мог оказать мне значительно большую поддержку за кулисами, если бы не выказывал себя здесь моим сторонником.
Тут снова ко мне обратился Брет:
— Стало быть, это твое продуманное мнение — что все факты против тебя являются частью плана русских заставить тебя сбежать к ним? — Он сделал паузу, дожидаясь, что кто-нибудь еще вставит слово, но все молчали. И Брет с сарказмом добавил: — А нет ли в этом чего-либо параноидального?
— Нет у меня никакой паранойи, у меня мания преследования, — парировал я.
Брет взорвался:
— Преследования. Позволь тебе заметить…
Фрэнк тронул его за руку, чтобы успокоить.
— Это шутка, Брет, — произнес он, — есть такая старая шутка.
— А, ну да, конечно, — смущенно произнес Брет. Ему стало неловко, что он потерял контроль над собой, хоть и на мгновение. — Да, но трудно представить, что в КГБ могли разработать такую операцию.
Я возразил:
— Могу привести в пример и более глупые идеи, с которыми нам приходилось иметь дело.
Но Брет не стал просить меня приводить эти примеры.
— Однако согласись, излагаемая тобой версия — это не их прежний стиль, верно? Может, новая метла, может, захотели показать, какие они умники. — Все за столом поняли, кого он имеет в виду, но когда Брет вспомнил о том, что никаких записей не ведется, то сказал открыто: — Кто-то вроде твоей жены.
— Да, это Фиона, — согласился я. — Тут она вполне могла приложить руку.
— Она делает все, чтобы ты дал ходу, хочет заполучить и тебя, и детей. Да-а, — задумчиво произнес Брет и, чтобы подчеркнуть свою задумчивость, два-три раза щелкнул колпачком золотой шариковой ручки, которую держал в руке. — И Фиона полагает, что такими методами тебя можно обратить в бегство? Ведь она тебя знает как облупленного. Почему же тогда она встала на неверный путь? И неверный ли?
