— Гомосексуалисты — это наиболее социально подвижные элементы западного общества, — произнес я.
— Неразборчивые, ты хочешь сказать. Одна ночь — с членом кабинета министров, другая — с техником из лаборатории. Ты это имел в виду?
— Именно это.
— Надеюсь, ты не считаешь меня неразборчивой, — спросила Глория, переключившись, по распространенной женской привычке, с общего разговора на личности.
— А ты не?..
— Только без колкостей, дорогой. — Она положила ладонь мне на лицо и спросила: — О чем ты думаешь?
Я вспомнил разговор Штиннеса с этим мрачным типом — Павлом Москвиным — в доме Бидермана на берегу океана. «Торопишься применить силу, когда нужно применить искусство соблазнить», — сказал тогда он. Я сам часто прибегал к подобному образу. Я объяснял Дики, что мы фактически не вербуем Штиннеса, а хотим перевести его в свои штаты. Вербовка — это только соблазнение, говорил я ему, а переход на нашу сторону — это вроде развода. Вербуя иностранца, рисуешь ему романтическое будущее. Но такого, как Штиннес, романтикой не купишь. Такой может клюнуть на обещание дома, автомобиля и приличного денежного содержания.
— Ни о чем, — ответил я.
— Ты вдруг иногда оказываешься далеко-далеко, — заметила Глория. — Как будто меня здесь и нет, будто я тебе больше не нужна.
— Прости. — Я обнял ее и притянул к себе. Кожа у нее была холодной, и она прижалась ко мне, желая согреться, а я натянул одеяло до самых глаз. Глория поцеловала меня.
— Ты здесь, и ты мне нужна, — прошептал я.
— Я люблю тебя, Бернард. Знаю, ты считаешь меня незрелой для этого, но я ужасно люблю тебя.
— Ты очень даже зрелая, — ответил я Глории, гладя ее.
— О да, — мечтательно промолвила она и тут же, словно торопясь поймать промелькнувшую мысль, спросила: — Ты не будешь прятать меня от своих детей?
— Нет, не буду.
— Обещаешь?
— Обещаю.
— Я умею обходиться с детьми.
— Ты и со взрослыми неплохо обходишься.
— О да, — согласилась она.
Глория лежала, крепко прижавшись ко мне, а я старался не заснуть как можно дольше, потому что боялся, что меня снова во сне посетит кошмар, которые мне снятся после смерти Маккензи, и я закричу и вскочу весь в поту, как это уже было со мной два-три раза до этого. Но внезапно я отключился. И ничто мне не снилось в эту ночь. Глория очень благотворно на меня воздействовала.
Глава 24
Выйдя из самолета в Мехико, я словно оказался в перегретой сауне. С днем приезда мне крупно не повезло: в этот день температура и влажность достигали рекордной отметки. Город словно находился под артобстрелом: на улицах было полно дыма, то и дело доносились дальние громовые раскаты. Черные тучи, окутавшие горы, все никак не приносили ливня, которого от них ожидали. Такая погода действует на нервы даже привыкшим к здешнему климату местным жителям, и полицейская статистика свидетельствует о значительном повышении преступности в это время года, чему нет иных причин, кроме погодных.
— Мне надо поговорить со Штиннесом, — сказал я Вернеру, — надо встретиться с ним лицом к лицу.
Мы беседовали с Вернером в той самой квартире, принадлежавшей дяде Зены. Список побитой посуды, висящий возле телефона, значительно удлинился. Возможно, это было еще одним свидетельством отрицательного воздействия плохой погоды на нервную систему. От кондиционера не хотелось отходить, но воздух он гнал теплый и так шумел, что за шумом его мотора я не слышал слов Вернера. Приходилось прикладывать ладони к ушам.
— Он готов поехать в пятницу, — вторично, уже повысив голос, произнес Вернер. — Как и просил Лондон. В пятницу — ни раньше, ни позже.
Даже Вернер, которому, казалось, нравилась жара, в конце концов не выдержал высокой влажности. Он снял рубашку и то и дело прикладывался к бутылке с лимонадом. Я ему сказал, что это не поможет, но он не воспользовался моим советом. Временами Вернер становился очень упрямым.
— Лондон не утвердит выплату такой большой суммы денег, если кто-нибудь на месте не пересчитает эту сумму в присутствии получателя и не засвидетельствует передачу. И я как раз тот самый «кто-нибудь на месте», — сказал я.
Вошла Зена и принесла лимонад со льдом. И сообщила:
— Их посольство ограничило всем сотрудникам передвижение по городу, так что им теперь не так просто сновать туда-сюда.
— Мне в это что-то не верится, — заявил я. — Штиннес — сотрудник КГБ. Ему нет необходимости обращать внимание на посольские установки. Он и от посла может отмахнуться.
Зена интерпретировала мой ответ как признак нервозности.
— Все будет нормально, — проговорила она покровительственным тоном, как это часто делала в отношении Вернера.
— Не будет, — возразил я. — Лондон не утвердит выплату… Сам тип оплаты.
— Тогда скажи Лондону, чтобы он утвердил, — предложила Зена.
— У меня не настолько прекрасные отношения с Центром, чтобы он вот так взял и беспрекословно выполнил мой приказ, — попытался я спокойно объяснить Зене. — Мне придется ответить на несколько вопросов.
— Какие, например? — заинтересовался Вернер.
— Например, спросят, почему Штиннес так настойчиво требует деньги вперед.
— А почему бы и нет? — спросила Зена, которая удивилась бы, если бы кто-то захотел получить деньги иначе.
— К чему такая спешка? — убеждал я. — Почему Штиннес не может подождать, пока попадет в Британию? Что будет делать Штиннес в центре Мехико с полным чемоданом фунтов стерлингов?
— Он просил в американских долларах, — сообщила мне Зена, — стодолларовыми купюрами.
Зена раздражала меня своими манерами, и я метнул в ее сторону выразительный взгляд.
— Какая разница? Хоть в золотых соверенах, хоть в злотых, хоть акульими зубами или раковинками. Разве можно чемодан с деньгами тащить по такому городу, как Мехико? Что плохого в банковском переводе или аккредитиве? Или даже в облигации на предъявителя?
— Интересно, приходила ли Эриху мысль о соверенах? — задумчиво произнесла Зена. — Вы знаете, я полагаю, он предпочел бы соверены или даже крюгерранды, чем американские бумажки. Если бы в золоте, то сколько это весило бы?
Я пропустил ее вопрос мимо ушей.
— Что бы он ни выбрал в качестве платежа, все это будет при нем, когда он сядет в автомобиль, правильно? Так что если у нас есть злые намерения, мы можем забрать деньги обратно. Не знаю, о чем он думает.
— Не думаю, что это будет при нем, — произнесла Зена как бы между прочим, будто говорила о том, будет или не будет сегодня дождь. — Эрих умница. Он положит их туда, куда ни одна другая живая душа не заглянет.
— Да-а?
— По крайней мере, я бы так сделала.
— Забежала бы в банк и отдала их кассиру, — с долей издевки сказал я.
Зена приняла вызов.
— Или тому, кому доверяешь.
Я рассмеялся.
— Деньги он передаст людям, которым верит, а тело — тем, которым не верит? Неумная линия поведения, я бы сказал.
Я внимательно посмотрел на Зену, силясь понять, откуда у нее такая уверенность в том, что и как думает Штиннес. Несомненно, она имеет значительное влияние на него. Теперь я начал понимать, что Зена задумала отдать нам Штиннеса, а его деньги прикарманить. Бедный Эрих Штиннес!
— Это ты так думаешь, — заносчиво выпалила Зена. — Конечно, от него убежала жена, и теперь он никому не верит. Но в этом мире есть люди, которым можно доверять.
— Да, — согласился я. — Есть люди, которым можно доверять, но в выборе таковых можно сильно промахнуться.
Она улыбнулась, словно жалея меня, и заметила с нескрываемым сарказмом:
— Жизнь — трудная штука, не правда ли? Приходится рисковать тем, что имеешь, ради того, что хочешь иметь. — Она собрала кофейные чашки со стола на поднос, наделав при этом шума куда больше необходимого. — Мне нужно уйти, Вернер, — произнесла она так, словно, добавляя его имя, она отрезала меня от данной информации.
— Да, дорогая, — ответил Вернер.
