– Они что, провод не перерезали? – удивился Акимов.
– Нет.
– Кулемы.
– Не знаю, – сухо отозвался Сорокин, – скоро должны появиться, тут другой дороги нет. Ваша задача: страховать орудовцев, при сопротивлении – применить силу, задержать. Не зевать, если на небо не хотите. У них стволы.
– А с чего вы взяли, что они в центр рваться будут? – спросил Саныч.
– Неважно, куда они рванут, в область тоже посты стоят, – нетерпеливо оборвал Сорокин. – Еще вопросы?
Остапчук, ерничая, поднял руку:
– Курить можно?
– Нет, – отрезал начальник.
Акимов осторожно спросил:
– А чего сторож, чудак человек, отпер чужим?
Сорокин сплюнул:
– А потому что женщина постучалась: мол, то да се, плохо, дай, дяденька, в «Скорую» позвонить.
– Вот стерва, – буркнул Саныч.
Сорокин поднял палец: тихо! Издалека послышался шум мотора, судя по звуку – полуторка. Милиционеры отошли в тень, на обочине остались орудовцы и мотоцикл. Деловитое рычание приближалось, вот уже замелькали из-за моросящего дождя подслеповатые фары. Сорокин вскинул руку, глянул на часы, кивнул: по времени, с учетом расстояния и скорости передвижения, это они.
Один орудовец двинулся, поднял жезл.
– Куда поперся? – зло шипел Сорокин. – Я же предупредил! Назад, дурак…
Орудовец, свистнув, взмахнул жезлом – и по-хозяйски вышел на проезжую часть. Мирно ехавшая полуторка вдруг прибавила ходу, вильнула в его сторону – Акимов не выдержал, зажмурился на мгновение – вот и все, вылетит сейчас к кювету темное, искореженное, мокро и мертво блестящее. Но, открыв глаза, увидел, что орудовец, цел-целехонек, поднимается на ноги и достает оружие. Грянул выстрел, второй. Неожиданно и из кабины полуторки плюнул огнем ствол – раз, другой, третий.
Сорокин, матюкнувшись, вскинул «парабеллум», подождал какое-то время, спустил курок – полуторка, только что следовавшая прямо, вдруг круто вывернула, скрежетнула жестью по столбу освещения и повисла над обочиной. Некоторое время беспомощно крутились в воздухе задние колеса, ревел мотор, вырывался выхлоп из трубы – потом машина клюнула мордой в кювет.
Когда милиционеры подоспели, один орудовец еще трещал кустами где-то в темном лесу, второй, забравшись на подножку, наполовину ушедшую в жижу, целился в кого-то в кузове.
– Дела, товарищ капитан, – подал он голос, – даже, как молодежь говорит, буза. А ты, родной, вылезай, только тихонько, без чуди. Давай, давай ручонку сюда.
– Ты с кем там сюсюкаешься? – спросил Сорокин с подозрением.
– Да вот. – Продолжая целиться, инспектор вытащил за руку лопоухого пацана в огромном картузе. Размазывая по физиономии грязь и юшку, тараща огромные глаза, он плаксиво приговаривал:
– Не я это, дяденьки, я ничего не делал, не я, не я!
– А кто? – зловеще-ласково спросил орудовец, крепко перехватывая его за грязное ухо и с наслаждением выворачивая. Тот взвыл.
– Маслов, пащенок, – процедил сквозь зубы Акимов, – блаженны прыгающие, ибо они допрыгаются…
Из лесу послышались шаги, появился второй орудовец, тяжело, устало ступая, махнул рукой:
– Убег, гадюка. Как будто в темноте видит. Что там?
Ему не ответили, молчание висело липкое, холодное, как поганая морось, сыпавшая с небес. На водительском сиденье, упершись лбом в руль, сидел черноволосый пацан, из пробитого затылка сочилась кровь.
– Хорошо стреляете, товарищ капитан, – зачем-то сказал один из орудовцев.
– Я по колесам стрелял, – глухо отозвался Сорокин, – вызывайте кран да «Скорую». Как скверно-то вышло…
В кузове обнаружились все похищенные ящики – пять со сгущенкой, восемь с маслом.
В глаза Сергею бросились руки убитого: крупные, красивые, с заостренными концами пальцев. Он спросил Витьку Маслова, икающего со страху:
– Стрелял кто, он?
– Н-нет, К-козырь, – с детской готовностью доложил тот.
– Кто такой Козырь?
– Который в бабу переодевался, к сторожу стучал… Сергей Палыч, я же не виноват, я же не знал! Матвей что говорил: ящики перетащим – и всего делов…
И пошел по кругу снова, его никто не останавливал, лишь Остапчук, достав платок, приказал высморкаться.
Сергей, заглянув за спину убитого, присвистнул: на спинке сиденья валялся цветастый женский шарф, на полу под ногами – безжалостно попранный и ужасно красивый плащ-дождевик, переливавшийся в тусклом свете фонариков всеми оттенками свежего лимона.
– Что? – отрывисто спросил Сорокин.
– Плащ Найденовой, Николай Николаевич.
– Уверен? – уточнил начальник.
– К гадалке не ходи.
– Скверно, скверно… хотя… А ну-ка, голубь мой Витька, пройдем-ка с нами.
* * *
Точно замечено, что чепуха полная творится на свете: только что-то проясняется – моментом запутывается еще больше.
Пропал Ворона. Все вещи на месте, никому ничего не сказал, у мастера не отпрашивался, как выходил из общаги – никто не видел и не слышал.
Колька ходил мрачнее тучи: полный самых нехороших ощущений. И снова, получается, он, Пожарский, крайний, снова виноват… Кто знает, где теперь Воронин?
И сколько он ни пытался уговаривать свою совесть заткнуться, ссылаясь на то, что не мог он, Колька, ничего сделать. Так-таки не мог? Не мог сообщить о том, что товарищ по ремесленному предлагает налет на продбазу? Недосуг было просигналить, что у него полон карман патронов?
«Все, что я мог – сделал, – стиснув зубы, убеждал он сам себя, – я предупредил Тамару, с ящиками помог, спас от ревизии. Герой, твою мать».
Простаивал «хаузер», сиротливо поблескивали покинутые, недоделанные заготовки – к Ворониной чести, их было всего ничего. Колька попробовал было предложить мастеру: давайте, мол, доделаю, но тот лишь отмахнулся, морщась и потирая живот. Никак снова язва, лучше держаться подальше от старика.
«Да в конце концов, какое мне дело? – психанул Колька, свирепо настраивая станок для очередного прохода. – Мальчик большой и бывалый, сам бы кумекал…»
Краем глаза он увидел знакомую фигуру – внутри все оборвалось. Вот именно сейчас появление Палыча, к тому же с такой смурной физией, ничего хорошего не сулило. Перекинувшись с мастером вполголоса, Акимов кивнул. Семен Ильич кликнул:
– Пожарский, поди на минутку.
Акимов протянул руку, Колька пожал.
– Пойдем, Николай, пошепчемся.
Они зашли за угол. Некоторое время курили молча. Видно было, что ночью Акимову спать не пришлось, а то и досталось: глаза красные, кругами обведенные, вчерашняя щетина и подворотничок серый.
– Случилось что, Сергей Палыч? – осторожно спросил Колька.
Акимов хмыкнул, недовольно осматривая папиросу:
– Мастер говорит, ты с Ворониным дружил, так?
– Не друзья, но пересекались. – И, не выдержав, спросил прямо: – Арестовали его?
– Убит он.
Два слова упали на голову, как дубинка, обмотанная одеялом, – мягко и насмерть. Колька не выдержал, отвернулся:
– Как это?
– Сидел за рулем автомобиля, на котором было совершено ограбление продбазы…
– В области? – глухо уточнил Колька. – Масло, сгущенка?
Акимов вздохнул:
– Я даже не сомневался, что ты знал. Эх, Николай, Николай…
Но Колька, уже заведенный разговором с собственной совестью, червяком неутихающим, налился желчью и черной злобой:
– Я, между прочим, не нянька и не стукач ваш. У меня своих болячек – выше крыши! Своими делами заниматься надо!
– …ну да, моя хата с краю. Нет, Николай, уж будь любезен послушать. Мне малоинтересно, что у тебя там за понятия – стукач ты мой или чей-то, важно другое: по твоей вине – в том числе по твоей, – произошло преступление.
– Это по моей? Не по вашей? – зло процедил Колька.
– И по моей. Оба виноваты. Я знал, кто он, ты знал, что он задумал, я легкомысленно решил, что он поумнел, а ты – что стучать западло. Так?
– А кто… он?
– Скажу так: сын врага народа, командарма…
– Не было такого командарма – Воронов!
– Много ты знаешь, образованный, – оборвал Палыч, – тонкости ему… фамилию поменяли, обычное дело. Неважно теперь.
