– Ты был в последнее время на той стороне? Макса видел?
– Я встречаю его время от времени. У него сейчас хорошая работа. Служит чиновником – в должности главного таможенника.
В голосе Вернера прозвучало нечто такое, что привлекло мое внимание.
– Ты не повздорил с ним?
– С Максом? – Вернер каким-то беспокойным движением подлил себе кофе.
– Я тебя знаю, Вернер, и я знаю Макса. В чем дело?
– Дело в офисе Макса, там составляют документы на некоторые из моих не совсем законных сделок, вот и все.
– Ты имеешь в виду обналичивание? Гарантии того, что деньги будут выплачены? Так вот оно что…
Вернер сделал попытку отрицать, что велась какая-то игра.
– Послушай, Бернард, на прошлой неделе я встречался с Зеной. Она обещала вернуться.
Ему хотелось, чтобы я его поздравил.
– Это прекрасно, Вернер.
– Она была в Берлине… очень недолго. Мы вместе пообедали. Ей хотелось узнать, как идут мои дела.
– И как же у тебя идут дела?
– Я хочу, чтобы она вернулась, Берни. Я не могу жить без нее. Я так ей и сказал. Она обещала вернуться. Мы виделись на прошлой неделе.
– И?..
– Я сказал ей, что смогу зарабатывать больше. С деньгами у нас всегда были проблемы. Если я буду больше зарабатывать, она ко мне вернется. Она это более или менее обещала. Она была в Берлине.
– Вернер, я постараюсь, чтобы в Лондоне для тебя нашлись деньги. Забудь эту безумную идею с подделкой поручительств, словом, любые махинации, к которым ты прибегаешь. Если попадешься на Востоке, тебя упрячут в тюрьму и выбросят ключ. Пришьют мошенничество или еще какое-нибудь сногсшибательное обвинение, и тебя сгноят, лишь бы иметь уверенность, что никто больше не выкинет подобных трюков.
Вернер кивнул.
– Я только хочу проделать это еще несколько раз, чтобы получить достаточно наличных и больше не унижаться перед банками. Меня душат подонки на черном рынке, Берни. Они снимают сливки с каждой моей сделки.
– Я сказал: забудь, Вернер.
– Я обещал Зене поехать с ней в Испанию, где мы как следует отдохнем. Ты когда-нибудь был в Марбелье? Там изумительно. Придет день, когда я куплю там дом. Зене нужны солнце и отдых. Мне тоже. Мы сможем отдохнуть и начать все сначала. Может быть, отправимся в Южную Америку. Стоит попытаться, если хочешь начать новую жизнь.
Вернер прикончил уже две чашки черного кофе и теперь держал кофейник, из носика вытекали последние капли.
– Фрэнк знает о ваших импортно-экспортных операциях?
– Фрэнк Харрингтон? Святой Боже, нет конечно. Он всячески меня избегает. В прошлом месяце я оказался на обменном пункте валюты при станции «Зоопарк», где хотел получить наличные за свои дорожные чеки. Фрэнк очутился там еще раньше. Едва меня увидел, как вышел из очереди и исчез. Фрэнк Харрингтон меня избегает. Нет. С ним я ничего обсуждать не стану.
Вернер поднял второй кофейник, поболтал им, чтобы убедиться, что хоть немного осталось.
– Можно, я выпью остатки?
Я кивнул.
– Почему ты не хочешь ничего рассказать Фрэнку?
На этот раз Вернер влил в кофе сливки. Его терзало импульсивное желание что-то пить и откусывать. Часто – это признак нервозного состояния.
– Мне не хочется, чтобы он знал, как часто я бываю на той стороне.
– Может, ты и мне чего-то не договариваешь?
Вернер вдруг усиленно занялся кофе. Он развернул еще кусок сахара, расколол, половину кинул в чашку. Вторую сунул в рот и принялся с шумом пережевывать. Одновременно расправил и разгладил сахарную обертку.
– Не изображай из себя няньку, Берни. Мы вместе выросли. И оба знаем, что и как.
– А ты не сотрудничаешь с восточными немцами? – настойчиво спросил я. – Ты ни о чем с ними не договорился?
– Ты хочешь сказать, что я могу выдать им секреты?
Он аккуратно сложил сахарную обертку и сделал из нее маленькую крылатую стрелу. И тут же провел испытательный полет – стрела достигла солонки с перечницей.
– Что я могу сказать на Востоке? Что Фрэнк сделал вид, будто не заметил меня в бюро обмена денег, что ты приезжаешь в Берлин и останавливаешься в отеле у Лизл? А может, мне передать сплетни о том, будто в Лондоне решили назначить тебя резидентом в Берлин вместо Фрэнка, но Фрэнк не хочет рекомендовать тебя в качестве своего преемника?
Я взглянул на его крылатую стрелу.
– Ты мог быть полезен, Вернер. Ты все здесь видишь собственными глазами.
Я подобрал стрелу и пустил обратно, но у меня она не полетела.
– Как ты не можешь понять? – спросил он тихим голосом. – Больше никто не дает мне работу. Фрэнк все перекрыл. Я обычно выполнял поручения американцев, да и у вашей военной разведки бывали кое-какие дела, с какими они сами не могли справиться. Теперь такую работу мне не поручают. Я не слишком много знаю, Берни, чтобы стать двойным агентом. Я в такие игры не играю. Сейчас я делаю только то, что поручаешь ты по старой дружбе. Я это понимаю, и ты тоже.
Я не стал напоминать Вернеру, что всего несколько минут назад он настаивал на том, чтобы я рассказал ему все известное мне об утечке информации из Лондона. И это было бы «только справедливо», как он выразился.
– Значит, говорят, что меня должны назначить в Берлин? – спросил я. – Может быть, им известно также, кому поручат мою работу, когда я уеду?
Вернер подобрал стрелу. У него она полетела отлично, но только потому, что он предварительно распрямил крылья и добился оптимального аэродинамического эффекта.
– Ты же знаешь нравы этого города, где люди постоянно сплетничают. Я не хочу, чтобы ты думал, будто я верю разной чепухе.
– Постой, Вернер. Послушай теперь ты. Скажи, что ты узнал. Я не стану кидаться в истерику и рыдать.
Кажется, для него сказанное мною имело больше значения, чем я предполагал. Мы говорили по-немецки, а существо немецкого синтаксиса состоит в том, что, прежде чем сказать какую-либо фразу, вы должны сначала составить ее у себя в голове. Невозможно начать предложение с какой-либо неопределенной мысли, а потом в середине ее передумать, как это делают люди, с детства говорящие по-английски. Так что, раз начав, Вернер должен был договорить фразу до конца.
– Ходят слухи, что твоя жена займет твое место в лондонском департаменте.
– Вот так номер! – сказал я.
Я никак не мог взять в толк, что же, собственно, бедняга Вернер пытается рассказать.
Он поднес крылатую стрелу к глазам и старался ее как следует разглядеть при ярком освещении. Казалось, он был целиком поглощен тем, что делает. Одновременно он торопливо бормотал:
– Говорят, вы с женой расходитесь. Говорят… говорят, что у твоей жены с Ранселером…
Он метнул стрелу, на этот раз она по спирали пошла вниз и попала в блюдце, крылья ее сделались коричневыми от пролитого кофе.
– Брет Ранселер, – начал я. – Он ей в отцы годится. Не могу поверить, чтобы Фиона увлеклась Ранселером.
По выражению лица Вернера я понял, что он сомневается, хватает ли у меня воображения.
– Если Ранселер чувствует какую-то вину за то, что отдал немецкий отдел Крайеру, и за то, что увел у тебя жену, он с удовольствием отдаст тебе Берлин, чтобы казаться добрым. Это помогло бы ему убрать тебя с дороги. Тебе хорошо заплатят, а что касается так называемых расходов, не поддающихся учету, то на этом месте они самые выгодные. Ты бы любил эту работу, как никакую другую, и выполнял бы ее отлично. И ты никогда бы не отказался от такого предложения, Берни. Сам это хорошо знаешь.
Да, я размышлял об этом. Мне сделалось дурно, но я решил ни в коем случае не выказывать слабость.
– Конечно же, я не стал бы мешать Фионе, если бы ей предоставлялась возможность занять высокий пост в оперативном отделе. Она оказалась бы там единственной женщиной на командной должности. – Я улыбнулся. – Это уж верно. Как и все хорошие слухи, этот – определеннее самой правды. Но факт остается фактом: Фиона терпеть не может Ранселера, а старик никогда не допустит туда женщину, и, кроме того, никто не собирается предлагать мне место резидента в Берлине, когда Фрэнк уйдет на покой.
