– Советскому Союзу не прикажешь, дорогой… Это не выставка цветов в Челси.
Я нахмурился. Обычный ответ на мои разглагольствования по адресу КГБ. Фиона любила порассуждать о социальной справедливости и теориях, что позволили бы ликвидировать бедность в третьем мире, но при этом готова согласиться, когда ей это удобно, что цель оправдывает средства. Угадывалось воспитание, данное ей отцом.
– Но ведь нельзя утверждать, будто КГБ съел Трента с потрохами, верно? – заметила она.
– Они сказали Тренту, что он им понадобится еще три года.
– Вероятно, рассчитывали, что так он легче все воспримет.
– Трент этому поверил.
Фиона рассмеялась.
– Верно ли, якобы Трент сказал, что все случившееся произвело на тебя впечатление?
– Он еще не совсем идиот. Думаю, они это имели в виду.
– Почему? Какой в этом смысл?
– Связной из КГБ велел ему спрятать радио под половицами. Это случайно выяснилось во время нашего разговора. И я верю, что это правда.
– Ну и что?
– Подумай, под половицами? Мне достаточно было сказать одному из своих агентов о подозрениях, и Трента поймали бы с поличным. Это все равно что напечатать в местной газете о том, где спрятан радиопередатчик.
– Я никак не уловлю твою мысль.
– Русские не снабдили Трента специальными кодами на случай чрезвычайных обстоятельств, – сказал я.
– Что это за коды?
– Номера телефонов, куда он может позвонить, если обнаружит за собой слежку или случится нападение на его дом. Или же если однажды, придя на работу чуть раньше обычного, он застанет в кабинете охранника, роющегося в его столе. Они даже не пообещали содействовать его побегу, если обернется совсем плохо.
– А ты можешь представить себе Джайлса Трента, живущего в России? В самом деле, вообрази только, дорогой!
– Инструкции КГБ составляются в Москве. Они не дают никому права из местных деятелей решать, что, по его мнению, больше подходило бы тому агенту, кого он курирует. Ты не понимаешь этих чертовых русских. У всех агентов КГБ есть коды на случай чрезвычайных обстоятельств.
– Возможно, они решили изменить порядок.
– Они никогда ничего не меняют.
Фиона осторожно дотронулась до накрашенного ногтя, желая убедиться, что он высох.
– Я готова, жду тебя.
– Ладно.
Я снова прочел данные о Хлестакове.
– Не вздумай вынести распечатку из здания, – предупредила Фиона. – Охрана с ума тронется.
– В годовщину свадьбы? Я бы не осмелился.
Я сунул компьютерную ленту в бумагорезательную машину и стал наблюдать, как в прозрачную пластиковую корзину падают бумажные червячки.
– Я выясню, – пообещала Фиона, – почему ему не дали чрезвычайного кода или как там называется?
– Думаю, что Тренту уготована роль козла отпущения. Мне кажется, они хотели, чтобы мы его поймали. Возможно, им известно все, что мы ему говорим.
– Почему?
– Не ведут подготовку к побегу, открыто заявляют о трех годах… И потом эта дурацкая затея с радио, спрятанным под половицами. Радиопередатчик Тренту вовсе не нужен, он вряд ли умеет им пользоваться. Кажется, Джайлса просто подставили.
– С какой целью?
– Приходит в голову только одно: скрыть, что среди нас действует их агент.
Я думал, она засмеется, но она, напротив, нахмурилась.
– Это серьезно?
– Кто-то работает у нас на самом верху.
– Ты рассказал Брету о своих предположениях?
– Дики считает, что мы должны об этом помалкивать.
– Значит, Дики тоже имеет к этому отношение…
– Какие бы ни были у Крайера недостатки, но трудно поверить, что он двойной агент. Русские никогда бы не стали связываться с таким типом. Я согласился не разглашать ничего из того, что связано с Трентом.
– Буквально ничего?
– Ничего из того, что имеет к нему непосредственное отношение.
Она посмотрела так, словно впервые меня увидела.
– Вы скрываете материалы от Брета? Ты понимаешь, ведь это, по сути, означает, что вы прячете их от генерального и от комитета.
– По сути – да.
– Вы сошли с ума. Тому, что вы делаете, есть название – измена.
– Это идея Дики.
– Велика разница! – с мрачной иронией произнесла она. – Если это идея Дики, ты можешь больше ничего не добавлять.
– По-твоему, это – сумасшедшая идея?
Она покачала головой, давая понять, что уж дальше ехать некуда.
– Не могу поверить, что это происходит на самом деле, что ты несешь абсолютную, смехотворную чушь!..
– Поедем лучше и посмотрим, как наш сын победит на своих олимпийских играх, – предложил я.
– Бедняжка Билли, он уверен, что в самом деле может выиграть.
– А ты не уверена, – заметил я.
– Билли – славный мальчик, – возразила Фиона, – но я знаю, что он придет последним.
– У вас здесь нет буфета, где можно выпить?
– Генеральный приказал, чтобы в «желтой подводной лодке» не было даже запаха спиртного, – пояснила Фиона.
– Подари мне плоскую фляжку ко дню рождения, – попросил я. – Я стану носить ее в заднем кармане брюк.
Глава 17
В школу к Билли мы приехали без четверти восемь. Это была типичная государственная школа, еще в шестидесятые годы спроектированная каким-то архитектором, явно ударенного пыльным мешком. Здание походило на гигантскую коробку из-под обуви. Оно выглядело совершенно непримечательным, если не считать причудливых трещин в цоколе и ржавых потеков на стенах.
Соревнования проходили в огромном зале со стеклянным фасадом, примыкавшим к спортивной площадке. В самой холодной части этого ангара на складных металлических стульях восседало десятка три не лишенных чувства долга родителей. Многие купили программки соревнований. Молодой директор школы, украшенный бородкой и широким цветистым шарфом какого-то провинциального университета, попросил нас поторопиться, поскольку мы опоздали, и тут же напомнил, что без гимнастических тапочек ходить по деревянному полу запрещается. Такой обуви у меня с собой, конечно, не было, пришлось обойти запретное пространство. Мальчики из старших классов приседали под музыку группы «Пинк Флойд», доносившуюся из хрипящего магнитофона.
Рядом с другими родителями для нас места не нашлось. Я помог Фионе взобраться на гимнастического коня, а потом вскочил туда и сам. Директор посмотрел с упреком, словно решил, что я из людей, способных ходить по натертому полу.
Первой в программе значилась эстафета для подростков. На старте они кричали, возились и прыгали. Словом, обычная игра на публику.
Фиона приблизила голову к моей и сказала:
– Я все думаю про Джайлса Трента. Мог ли он надеяться, что в ночь, когда проглотил таблетки, в доме появится его сестра?
– Они оба отрицают, но не исключено, что лгут.
– Зачем?
– Он – потому, что был маменькиным сынком и учился в привилегированной школе, а такие никогда не признаются, что умеют пакостить.
– Ну, а сестра?
– Если бы она призналась, что Трент ее ожидал, его «крик о помощи» оказался бы просто спектаклем, желанием поизмываться над ней, подчеркнуть ее бессилие спасти его.
– Сказать ей такое было бы жестоко. Он не мог ей сознаться?
– Его сестра – женщина незаурядная. Она не признается, что брат продал душу ради того, чтобы у нее был мужчина, а теперь воздает за свое благодеяние.
– На него начали сильно давить из нашего департамента, да еще этот русский связной. Неужели он рассчитывал, что покушение на самоубийство заставит русских отступиться?
– Возможно, – сказал и начал следить за соревнованиями.
Сколько энергии скопилось в этих юнцах! Я почувствовал себя очень старым.
– А может быть, он рассчитывал на то, что после покушения от него отвяжется наш департамент?
– Не знаю, дорогая, – отвечал я. – Это просто мои догадки.
– Твои догадки порой бывают очень близки к истине.
– Спасибо. Много ли женатых мужчин удостаиваются таких признаний от своих жен?
– Я просто хочу усыпить твою бдительность. Ведь жить со мной небезопасно, – сказала Фиона.
