Так что именно это я и повторяю сейчас. Я отпиваю немного пива, затем, слегка отвернувшись от Фэллона, наклоняю бутылку над отверстием в банке, зажимая горлышко большим пальцем, и ставлю виски на стойку.
Фэллон хочет чокнуться банками, так что мы чокаемся, и он объявляет:
– За боссов – тех, что гнилые. Чтоб мы нассали на их могилы. – И мы пьем. – Идем, присядем, – говорит он и немного пошатывается, отодвигая стул у кухонного стола.
Мы садимся напротив друг друга, и он продолжает:
– Расскажите мне о вашей линии. Че у вас экструдер? Нет, погодите секунду. – И он встает, плетется к стойке, чтобы прихватить бутылку виски, приносит ее и со стуком ставит на стол между нами. Затем, покачиваясь, направляется к холодильнику и берет еще две банки пива.
– На потом, – говорит он и садится. – Ну? Говорите, че там у вас.
44
Мне жаль, когда он наконец засыпает. Хотя жалеть не стоило бы: уже очень поздно, по кухонным часам – за полночь, но, по правде говоря, мне понравился наш разговор. Он ничего так, Ральф Фэллон. Грубее большинства людей, которых я знаю, потому что вышел из рабочих, а не явился из колледжа, но умный парень и осведомленный. На самом деле, он рассказал мне пару очень интересных вещей, которые сделал на линии в «Аркадии». Их я, конечно, сохраню, когда возьму управление на себя.
И он определенно умеет пить. Он уже был пьян, когда пришел домой, и за то время, что мы сидели за кухонным столом, осушил еще восемь банок пива, каждую сдобрив приличным количеством виски. Я совсем не поспевал за ним (навряд ли он ждет от людей, что за ним будут поспевать): выпил только пять банок и не добавлял виски – хотя каждый раз притворялся, – однако и это сказалось. Меня накрывают чувства: дурман пива, усталость – час поздний, осознание того, что я почти у финала этой серии испытаний, и глупая сентиментальная привязанность к Ральфу Фэллону.
Поддавшись минутной слабости, я даже пытаюсь представить сценарии, в которых Фэллон остается жив, а я все же получаю то, что хочу. Я уговариваю его уйти на пенсию, или объясняю свою ситуацию, и он предлагает мне работу второго менеджера на линии, или он внезапно просыпается и говорит мне, что «Аркадия» переходит на две смены и им понадобится ночной менеджер.
Но ничего из этого не происходит и не произойдет. Моя долгая приятная трепотня с Ральфом Фэллоном под пиво о работе окончена; пора переходить к серьезной части.
Чувствуя себя так, словно вешу тысячу фунтов, я поднимаюсь на ноги и тянусь за ветровкой, висящей на спинке стула справа от меня. В правом кармане – маленький рулон армированного скотча. Я достаю его, смотрю на него, а затем на Фэллона, ссутулившегося на стуле напротив. Подбородок уткнулся в грудь, левая рука лежит на столе, правая – на коленях.
Я не хочу этого делать. Но всегда есть вещи, которые мы не хотим делать, но делаем.
Я обхожу стол, опускаюсь на колени рядом с Фэллоном и очень осторожно приматываю скотчем его правую лодыжку к ножке стула. Затем проползаю вокруг него на четвереньках – нет сил, чтобы вставать, идти и снова опускаться на колени, – и приматываю его левую лодыжку к другой ножке стула. Затем с тихим стоном я все же встаю.
Было бы безопаснее, если бы я мог примотать его запястья друг к другу, но, боюсь, если займусь его руками, то он проснется. Вместо этого я обматываю скотчем спинку стула и его торс чуть выше локтей. Это сложно, поскольку скотч шумит, когда я отрываю его от рулона, но в конце концов я делаю два витка, привязываю Фэллона плотно и надежно. Он сможет двигать кистями и предплечьями, но вряд ли это что-то даст.
После того, что я сделаю дальше, он точно проснется, так что лучше действовать быстро и точно. Я отрываю два небольших куска скотча, встаю над ним и резким движением пришлепываю первый кусок ему на рот и прижимаю к коже.
Он действительно просыпается. Он испуган, глаза выпучены, конечности дергаются. Он все еще пытается понять, что происходит и почему не может двигаться, а я прижимаю второй кусок скотча к его носу, зажимая ноздри. Затем отступаю и отворачиваюсь, чтобы обыскать кухонные ящики, пока он умирает.
Мне нужна свеча. По той же причине ненадежного электроснабжения на каждой сельской кухне где-то хранится огарок.
Да, вот она, в ящике с клубками веревки, запасными лампочками и ключами, короткая толстая свеча того типа, что прихожане зажигают в церкви, когда хотят, чтобы молитвы были услышаны. Я достаю блюдце из верхнего шкафчика, кладу его на стойку у плиты и ставлю свечу на блюдце.
Тем временем Фэллон издает ужасные звуки. Теперь, когда я нашел свечу и меня ничто не отвлекает, они вызывают отвращение, и поэтому я ухожу из комнаты, забрав ветровку.
Одеваюсь, пока иду по дому. Перчатки и железная труба – в левом кармане. Мне не понадобится труба, но я заберу ее с собой.
Натягиваю перчатки. Начиная с дальнего конца дома, от входной двери, я вытираю все, до чего дотрагивался, и по мере движения выключаю свет, оставляю лишь прикроватную лампу в спальне.
Фэллон затих и снова ссутулился. Я снимаю скотч с его лодыжек, а затем с торса, и он падает вперед, так что голова ударяется о стол. Мне приходится поднимать ее, стараясь не смотреть на вытаращенные глаза, и когда я отрываю последние два куска скотча, то обнаруживаю, что его вырвало, и рвота заполнила рот, а затем нос и легкие. Так что он не задохнулся, а утонул. Так или иначе, жалкий конец.
Я использую один из маленьких пластиковых мусорных пакетов для кусков скотча, затем кладу его в карман ветровки. Беру кухонную спичку, чтобы зажечь свечу.
В штате Нью-Йорк у газовых плит нет запальных горелок, а есть электроподжиг. Я включаю две передние конфорки, оставляю их на максимуме и задуваю пламя. Затем закрываю кухню и ухожу.
При свете из спальни я иду обратно через дом, перешагиваю порог двери, о проблемах с которой Фэллон не знал. Бодро шагаю мимо фасада и вижу мерцающий свет свечи и четыре высоких тонких металлических баллона с пропаном, стоящих в углу у наружной стены, где заканчивается веранда. Я продолжаю идти по подъездной дороге к «Вояджеру».
Понятия не имею, сколько времени займет задуманное. Я не хочу быть здесь, когда это произойдет, но предпочту оказаться достаточно близко, чтобы знать наверняка. И, предполагаю, когда плита взорвется, сдетонируют и баллоны с пропаном. От Фэллона и кухни должно остаться не слишком много, но достаточно, чтобы было ясно, что произошло. Пьяный заснул, не подозревая, что допустил роковую ошибку, включив плиту. Я не думаю, что это удивит кого-то, кто знает Ральфа Фэллона.
Я сажусь в «Вояджер» и медленно проезжаю мимо дома, затем несколько миль до перекрестка, где мне следует повернуть направо, на Аркадию. Я останавливаюсь, смотрю в зеркало заднего вида, а затем разворачиваюсь. Других машин нет.
Проезжаю около полумили от перекрестка обратно к дому Фэллона, и вдруг желтая вспышка загорается впереди, обрисовывая силуэты леса и домов. Начинает затухать, словно кто-то включил яркий свет, а после плавно повернул диммер; но затем вспыхивает ярче, чем прежде, с примесью красного и белого, переходящего в желтый, и снова тускнеет. Двойной взрыв прокатывается по машине физически ощутимой волной.
Я останавливаю «Вояджер». Я снова разворачиваюсь. Я еду домой.
45
У каждой эпохи и у каждой нации есть характерная мораль, свой собственный кодекс этики, зависящий от того, что люди считают важным. Были времена, когда честь виделась самым священным из качеств, и времена, когда первостепенное значение придавалось изяществу. Эпоха Просвещения возвела разум в статус высшей ценности, а некоторые народы, например итальянцы и ирландцы, всегда полагали, что самое важное – это чувства, эмоции, сентиментальность. В дни становления Америки трудовая этика была величайшим воплощением морали, а затем наступил период, когда принципы собственности ценились выше всего остального. Но произошла еще одна, недавняя перемена. Сегодня наш моральный кодекс основан на идее, что цель оправдывает средства.
