– У меня есть подруга, – сказала одна из девочек, – которая училась с ней в ее бывшей школе. Она, похоже, была порядочная оторва.
Другая девочка слышала, что у Элли Каннинг были проблемы с наркотиками и что ее уже собирались исключить из школы. Кому-то еще кто-то рассказывал, что она была религиозной фанатичкой.
– А что вы можете сказать о тех двух женщинах? – спросила я. – Кто они?
До сих пор информации о похитительницах девушки было обнародовано очень мало. Мы знали только, что их было две: одна средних лет, другая пожилая. И тут вставал интригующий вопрос о мотивах. Какая, черт возьми, у них могла быть причина для похищения? Зачем они похитили ее? Зачем удерживали?
– Я вообще ничего не понимаю. Что могло понадобиться двум старухам от нашей ровесницы? – спросил кто-то из учеников. – Какой в этом смысл?
И в самом деле, какой?
– А кстати, – сказал один из мальчиков. – Вы ведь живете с матерью, не правда ли, мисс? Где-то за городом? Откуда мы знаем – может, это вы и были?
– Но мисс живет далеко от того места, где ее нашли, – возразил кто-то. – И не стала бы мисс похищать девушку!
– Зачем мне еще один подросток? – вздохнула я. – Мало мне вас?
Ребятам нетрудно было представить себе ход событий, характеры персонажей, но вот правдоподобный мотив никак не находился.
С неизбежностью всплыла тема секса. Нигде не упоминалось о том, что девушка перенесла какую-то сексуальную травму, но какие же еще варианты? Школьники знали все о последних громких делах, связанных с похищениями. Они читали новости, смотрели фильмы о том, как девочек годами держали в плену, где они даже детей рожали, и все понимали, что подобные дела всегда так или иначе связаны с сексом. Но в тех случаях преступниками были мужчины. В нашем же сценарий был совсем другой: на этот раз злодей оказался не мужского пола, и это не только интриговало, но и озадачивало.
– Но это же очень странно, правда, мисс? Я хочу сказать – женщины же никогда такого не делают?
– Никогда?
– А может, они лесбиянки, – нерешительно предположила одна девочка. – Но они же обе старые, да? Хм…
– Как будто старых извращенцев не бывает!
– По-твоему, лесбиянки – извращенки? Ничего себе заявочки! Это же гомофобия как она есть.
– Я не то хотел…
– А может, те женщины ее не для себя похитили. Может, они ее только поймали и держали там для какого-нибудь мужчины? Может, она успела сбежать до того, как он туда добрался?
– А может, они ее хотели в рабство продать?
– А может, у них там бордель?
– Так, – сказала я, – это все хорошие догадки. Но я хочу, чтобы вы еще немного напрягли мозги, копнули поглубже. Что еще тут может быть? Разве не бывает других причин для похищения людей?
– Может, они затащили ее к себе, чтобы она у них в доме уборку сделала?
– Может быть, – сказала Джесс Мэллори, одна из самых многообещающих моих учениц – тихая, застенчивая, на сцене она проявляла себя на удивление ярко и уже получила главную роль в школьном спектакле, – может быть, младшая женщина хотела, чтобы у нее была подруга. Может быть, ей было одиноко. А может, она хотела дочку?
Когда дело дошло до главного задания, все старались обойти в своих импровизациях вопрос мотива. В основном изображали, как девушка мечется в ужасе, как отчаянно пытается сбежать, а ее похитительницу представляли либо жестокой и склонной к насилию, либо суровой, холодной, непроницаемой.
Только версия Джесс Мэллори оказалась совсем иной. Похитительница-Джесс сидела у кровати девушки, держала ее за руку и высоким, тонким голосом, слегка фальшивя, напевала детские песенки: «Раз, два, три, четыре, мыши дернули за гири…» Она приглаживала своей пленнице волосы, бормотала нежные слова, рассказывала истории, в которых звучали отголоски знакомых сказок – «Белоснежки», «Гензеля и Гретель», – разговаривала с ней как с давно потерянной дочерью или с призраком собственного прошлого. Пленница, которую играла Кэти Миллер, одна из наименее прилежных моих учениц, лежала неподвижно, словно оцепенев, с открытыми глазами, не проявляя никаких эмоций. И именно эта сценка, по мнению всего класса, производила самое жуткое, самое зловещее впечатление.
– Почему? – спросила я у них. – Что тут такого страшного?
Ответ нашелся только у Джесс.
– Эта женщина считает, что не делает девочке ничего плохого. Она на полном серьезе думает, что это любовь…
* * *
Даже Мэри мимолетно заинтересовалась этой историей. Перед телевизором она просиживала по полдня, но любые события реального мира обычно проходили мимо ее сознания. Время от времени она удивляла меня, упоминая какую-нибудь случайную новость – например, что ремонт помещений местного совета обойдется почти в миллион долларов, или что какой-то местный фермер продал быка за рекордную сумму. Такого рода подробности обычно почти сразу испарялись из ее памяти, однако похищение ее потрясло.
– Она мне напоминает одну девушку, – сказала Мэри, – которую я знала, когда жила в Париже.
– Я и не знала, что ты жила в Париже.
– Потому что тебя это не касается.
Париж явно был опасной темой для разговора. Я сменила тактику.
– Кого она тебе напоминает?
– Кто?
– Похищенная девушка.
– Я же тебе сказала. Одну шлюшку, которую я знала в Париже.
– А-а.
– И нечего делать такой возмущенный вид.
– Я не…
– Ну да, как будто я не вижу. У тебя такое лицо, как будто кто-то пукнул.
– Я не…
– Все мы такими были, что тут говорить. Все были шлюшками. Работа такая.
– Ясно.
– А для чего еще певички на бэк-вокале – чтобы парней обслуживать. И не говори мне, что в мире телевидения все было иначе, мисс Ханжа.
– Ты начала рассказывать о девушке. О своей подруге.
– О ком?
– О той девушке из Парижа.
– А, ну да. Ее звали Колетт де ла… де ла… какая-то дурацкая французская фамилия, – но ее настоящее имя было Бетти Кейн. Очень много о себе понимала, всем рассказывала, что будто бы в родстве с королевской семьей, но это все брехня. Держаться она не умела. И спала со всеми подряд, кто клюнет. Пусть хоть парень ее лучшей подруги – ей было все равно. Старые, молодые, толстые, беззубые – без разницы. Был бы хрен на месте. Хотя ходили слухи, что и это необязательно, но я так думаю, она сама их…
– Но чем же она напомнила тебе Элли Каннинг?
– Кого? – Интерес Мэри к настоящему уже угас: она блуждала по лабиринтам своего прошлого.
– Ты сказала, что она напомнила тебе похищенную девушку. Элли Каннинг. Ту, про которую говорили в новостях. Школьницу.
– Ах, эту. Она любит секс. Сразу видно по тому, как она облизывает губы, когда говорит. Бетти тоже так делала.
– А-а.
– И еще она врушка.
– А это тебе откуда известно? Сразу видно по тому, как она трогает мизинцем кончик носа?
Мэри закатила глаза.
– Не пытайся язвить, дорогуша. Тебе это не идет. Просто эта история адски глупая. Неправдоподобная история. Зачем двум женщинам похищать молодую девушку? Что они собирались с ней делать? Черт знает что за мутота – наверняка вранье.
До десяти лет я еще называла Мэри мамой, хотя видела ее редко. На этом настаивали дедушка с бабушкой, хотя, по сути, бабушка была мне матерью, а дедушка – отцом. Считалось, что Мэри приезжает к ним для того, чтобы повидать меня, но на самом деле это было не так, и годам к семи-восьми я уже это понимала. Она являлась за деньгами или когда ей нужно было где-то переночевать, а иногда, как я думаю сейчас, – может быть, иногда ей хотелось вспомнить, что есть люди, которые ее любят, что у нее когда-то было прошлое, в котором все было иначе, чем в настоящем. Правда, эти напоминания ни разу не побудили ее изменить образ жизни.
И то, что в настоящем у нее была я, ее дочь, судя по всему, значило для нее очень мало. Я не имела отношения к тем старым добрым временам, которые ей хотелось вспоминать. Мать с отцом, их простая и теплая любовь – вот зачем она приходила. И к ее бесконечному настоящему, убогому и беспутному, – настоящему, из которого она все никак не могла и, как мне тогда казалось, не очень-то и хотела вырваться, – я тоже, в сущности, отношения не имела.
