– Встречались вы с Каддафи? – Женщина-эксперт была очень привлекательна, у нее было выразительное лицо и быстрый ум. Это она рассказала мне о жене Шафика и о его трех дочерях, проживавших в тесной квартире в Триполи. Я так и не узнал ее имени, как и имен других экспертов, приезжавших сюда из штаб-квартиры в Лэнгли.
– Встречался, – ответил я и описал его бешеный гнев после американского воздушного налета на Триполи. – Он был особенно зол на англичан за то, что Тэтчер разрешила американским бомбардировщикам подниматься с британских авиабаз.
– Итак, вы вели с ним переговоры о переправке оружия, которое он в отместку посылал ИРА?
– Мне не пришлось его уговаривать, напротив, пришлось сдерживать. Он был готов послать все, что у него имелось.
– А что скажете о его планах мести американцам?
– Я подозреваю, что это он сбил авиалайнер над Локерби, – сказал я, хотя сам он ничего не говорил об этом.
– Теперь давайте поговорим об иль-Хайауине, – сказала женщина из ЦРУ и мстительно добавила: – Боже, с какой радостью я прибила бы его шкуру к притолоке своего сарая.
Я подробно описал его лицо, манеру одеваться, степень владения английским языком, его темные очки, наручные часы, искалеченную правую руку и пристрастие к американским сигаретам. Я уже изложил большую часть этих подробностей во время предыдущих бесед с Джиллспаем. Женщине-эксперту уже показывали фотографию часов фирмы «Бланкпейн», так что я теперь точно узнал, какую именно модель я купил в Вене. Она также спрашивала, могу ли я подтвердить истинность некоторых легенд, сложившихся вокруг имени этого человека, но я мало что знал об этом. До меня только доходили слухи, например рассказ об убийстве израильских школьников.
– Вы верите этому? – спросила меня женщина.
– Да, могу себе представить.
Джиллспай, присутствующий здесь постоянно, содрогнулся.
– Как можно жить с таким страшным грехом на душе?
– Может, он лишен воображения? – спросила Кэрол Эдамсон со своего обычного места у окна.
Я покачал головой.
– Самые заядлые убийцы обладают воображением, иначе не придумать такие подлости, как это делает иль-Хайауин. Именно в этом и состоит его сила. Но он-то думает, что делает богоугодное дело.
– Люди из ИРА тоже думают, что делают богоугодное дело? – спросил Джиллспай без всякой иронии.
Я рассмеялся.
– Есть такой старый анекдот, Джиллспай. Пассажирский самолет прилетает в Белфаст, пилот включает микрофон, приветствует пассажиров с прибытием в аэропорт Олдергров и говорит: «Температура 55 градусов, идет небольшой дождь, и, если вы хотите установить свои часы на местное время, переведите их назад на триста лет». – Моя шутка не имела успеха: Джиллспай и эксперт ЦРУ нахмурились, а Кэрол Эдамсон покачала головой, показывая, что не поняла. – Три столетия назад, – объяснил я, – Европу разрывали религиозные войны – протестанты сражались с католиками. Представьте себе, что на этом маленьком острове и сейчас, три столетия спустя, туземцы все еще вышибают друг из друга мозги, одни сражаются за коммунизм, другие – за свободный рынок.
– Значит, вы полагаете, волнения в Ирландии вызваны религиозными причинами? – спросил Джиллспай. Он честно пытался понять суть дела. В самом деле, с точки зрения большинства американцев, терроризм очень странное явление. Это болезнь, занесенная в наш мир безумцами из трущоб Европы и из лагерей беженцев «третьего мира», и Джиллспай хотел, чтобы я объяснил ему происхождение этой болезни.
Я покачал головой.
– Религия в Ирландии лишь определяет, на чьей стороне ты находишься. А суть дела в том, что люди не могут управлять собственной жизнью, они живут в жалких домах, не имеют работы, едят отвратительную пищу и видят, что их детей ждет то же самое. И у них возникает желание нанести ответный удар кому-нибудь, не важно кому.
– То есть вы считаете, что главное – это экономические проблемы? – серьезно спросила темноволосая женщина.
– Я думаю, что плохие экономические условия подпитывают волнения. Кампания ИРА в 1950 году провалилась, потому что с работой тогда было все в порядке, никто не чувствовал себя ущемленным в правах, все были озабочены тем, как выплатить задолженность по кредитам на автомобили и телевизоры; теперь же в Белфасте нет работы, нет будущего, нет надежд, одна лишь отрада – месть. Что еще остается этим несчастным? Они знают, что на юге их не любят, англичан хлебом не корми – дай расправиться с ними, и, по правде сказать, никто вообще не желает заниматься их судьбой. Они отбиваются единственным способом, который у них есть, – пулями и бомбами – и бывают рады, когда другие опускаются до их уровня нищеты.
Наступило молчание. За окном все еще шел снег.
– А как же с проблемой совести? – спросил наконец Джиллспай.
– Глупые возлагают надежды на умных, а те, что поумнее, топят свои сомнения в алкоголе.
Я так бойко рассуждал, а при этом думал о Симасе Геогегане. Однажды я спросил его, не мучает ли его совесть. Он долго думал и в конце концов только покачал головой. «А пропади все пропадом», – наконец сказал он. Он предпочитал вовсе не думать об этом, потому что от этих мыслей становилось совсем плохо.
– Мне думается, Запад придает слишком большое значение этому, – задумчиво проговорила женщина.
Джиллспай, казалось, хотел что-то возразить, но тут внезапно раздался пронзительный звонок. Я даже не подозревал, что в библиотеке есть телефонный аппарат, и подскочил от неожиданности. Но Джиллспай, по-видимому, был удивлен не меньше. Он поспешил к нише в глубине комнаты. Сказав несколько слов, положил трубку и с растерянным лицом медленно вернулся к столу.
– Война, – сказал он, не обращаясь ни к кому в отдельности. – Этой ночью началась война.
Американские и союзные бомбардировщики летали над царством Навуходоносора. Ракеты проносились над Двуречьем, где когда-то цвели сады Эдема и красовался цветок всех городов – Вавилон.
– Господи боже мой, – прошептал Джиллспай, потрясенный услышанной новостью, и предложил нам прервать работу и посмотреть телевизор в столовой.
Тон новостей был оптимистичен – говорилось о точных бомбардировках союзной авиации, очень небольших потерях и о радужных перспективах. И ни слова об ответных ударах Ирака, во всяком случае, о террористических акциях. Я ожидал услышать сообщения о сбитых гражданских авиалайнерах или о разрушительных взрывах в городах Запада, но вместо того на экранах телевизора мерцали трассы ракетных залпов над Багдадом, перемежающиеся со вспышками рвущихся на горизонте бомб. Показывали, как штурмовики-бомбардировщики с ревом взлетали с бетонных дорожек и убирали шасси, когда реактивные двигатели уносили боевые самолеты на север – в сторону неприятеля.
Я сидел в дальнем конце комнаты; наблюдая, как союзная авиация атакует Ирак, вспомнил сцены из прошлого, когда израильские штурмовики-бомбардировщики летали над ливийской базой «Хасбайа». Как правило, их бомбы и ракеты достигали цели прежде, чем палестинцы успевали понять, что противник над ними. В небе вспыхивали быстрые огоньки, с ревом проносились самолеты и исчезали в синем небе, оставляя за собой выпускаемые для отвлечения горящие шары, которые медленно снижались. Через некоторое время из облака дыма и пыли выползали немногие оставшиеся в живых.
Я знал, что рано или поздно Джиллспай потребует, чтобы я рассказал про базу «Хасбайа», избежать этого не удастся. Я ожидал, что он перейдет к этой теме после ланча, но вместо этого, вежливо попросив темноволосую женщину подождать несколько минут с вопросами, он еще раз велел рассказать о тех самых пятидесяти трех «Стингерах».
Дело в том, что ни ФБР, ни ЦРУ не смогли обнаружить ни малейших свидетельств в подтверждение моего рассказа о встрече в Майами и о продаже ракет. Джиллспай показал мне фотографии складского помещения неподалеку от ипподрома в Хайалиа, я даже опознал это строение, но при обыске склада ничего не обнаружили, а в досье разведслужб кубинцы Альварес или Карлос не значились. Пригласив меня в библиотеку на вечернее собеседование, Джиллспай сообщил, что номер телефона в Ирландии, который я ему дал, установлен, как оказалось, в лавке религиозных статуэток, принадлежащей шестидесятивосьмилетнему холостяку. С другой стороны, Брендан Флинн, которого ирландская полиция подвергла проверке в связи с моей версией о встрече в Майами, с радостной готовностью заявил, что он в это время находился на конференции о будущем Ирландии, проходившей в Утрехтском университете. Джиллспай сказал мне, что два весьма уважаемых профессора международного права и священник голландской реформистской церкви подписали под присягой показания, подтверждающие алиби Брендана. Я расхохотался. Брендан – мастер своего дела.
