Я присел у подножия дюны на краю пляжа. На море не было ни одной лодки. У меня в глазах стояли слезы, наверное, из-за ветра, который пах солью и ракушками.
– Макрун был очень груб с ней, но она сказала, что не хочет, чтобы он умер, не познав женщину. Господи! – Я громко выругался – мне были ненавистны эти воспоминания, однако я слишком хорошо все помню. Я помню свою боль и желание узнать все до мельчайших подробностей о том, что казалось мне изменой, а Ройзин считала данью признательности герою. Я помню, как она сердилась на меня, ненавидела за мою нежность, хотя позже, ночью, все еще рыдая, она приняла от меня утешение.
– Вы сказали, Макрун был первым?
– Были и другие, – сказал я и долго молчал, во всяком случае, дюжина больших волн успела обрушиться на пустынный берег. – Мне жаль, что я не рассказал вам все это в Бельгии. Я, вероятно, должен был написать вашей семье, когда она умерла, но трудно было представить, что у Ройзин есть семья.
Кэтлин бесцельно играла осколками раковин, подобранных на берегу.
– Мы чувствовали, что она умерла. Это ведь можно почувствовать, правда? Она обычно не забывала присылать нам поздравительные открытки на Рождество или на мамин день рождения, но потом от нее долго не было никаких известий… – Она пожала плечами. – Но мы хотели знать точно, понимаете? Мы хотели точно знать – жива она или мертва. Маме осталось жить не много, да и папа стал слабеть, и я обещала им все узнать. – Над нашими головами жалобно закричала чайка, и Кэтлин отбросила с глаз прядь темно-рыжих волос.
– Что вы скажете своим родителям?
Она долго молчала, а потом снова пожала плечами.
– Наверно, я скажу им неправду. Я скажу, что Ройзин погибла в автомобильной катастрофе и что она похоронена как добрая католичка по христианскому обряду. Я не думаю, что папа и мама нуждаются в истине. Они не одобряют терроризм. И я тоже его не одобряю. – Она с особой силой произнесла последние слова и швырнула раковину на песок. – Я много думала о терроризме, – продолжала Кэтлин, – из-за Ройзин. Она уверовала в террор еще до отъезда в Ирландию. Она собирала деньги на движение за освобождение Ирландии и вырезки из газет с описанием убийств английских солдат и ирландских полицейских. Мама страшно не любила все это. Она думала, что, может быть, Ройзин больна, но папа объяснил, что это типично ирландская болезнь и лишний довод за то, чтобы жить в Америке.
– Но если ты не можешь жить в Америке? – спросил я. – Если ты католик, живущий в протестантской части Ольстера?
– Это не оправдание для убийств, – твердо сказала Кэтлин. – И если бойцы ИРА не могут носить форму и проявить себя в бою, то они не настоящие мужчины, это просто дерзкие люди, которые воображают, что знают все лучше всех. Но они будут гореть в аду, как и те, кто подложил бомбу в самолет компании «Пан-Америкэн», или застрелил монахинь в Эль-Сальвадоре, или убил наших моряков в Ливане. – Она обернулась и с вызовом посмотрела на меня: – Вы, наверно, думаете, что я слишком наивна или очень глупа?
Я смотрел на море.
– Англичане творили ужасные вещи в Ирландии.
– А мы творили ужасные вещи с индейцами. Так что же, индейцы чероки или сиу могут поэтому взрывать магазины или убивать из засады наших солдат?
– Нет, я не думаю так.
– А как вы думаете?
Я хотел, чтобы мой ответ был предельно честным. Ее искренность заслуживала такой же искренности.
– Я думаю, – сказал я, – что терроризм – это неправое, но в то же время соблазнительное дело. Люди, вступившие на путь тайной войны, оказываются в плену этой идеи. В глубине души – видит бог, мне трудно в этом признаться, – в глубине души мы знаем, что англичане сами хотели бы избавиться от Ирландии, но стоит им только уйти, как начнется кровавая бойня – католики начнут избивать протестантов и, наоборот: протестанты – католиков, и эта постоянная угроза – единственное оправдание того, что английские войска остаются в Ирландии. Каждая взорванная ИРА бомба и каждая выпущенная ею пуля только усложняют положение. И таким образом, ИРА, ИНЛА, УВФ и УДА – именно они удерживают здесь англичан, потому что самим англичанам чертовски не хочется здесь оставаться, им ненавистны эти края. Они еще как-то приемлют Свободное Ирландское государство, но не любят Ольстер и терпеть не могут ольстерских протестантов. Но скажите, пожалуйста, разве кто-нибудь симпатизирует североирландским протестантам? Вы думаете, Дублин будет счастлив принять миллион этих упрямых сукиных детей? А если англичане не захотят их защищать, то кто же будет это делать? – Я замолчал, вглядываясь в серую мглу на горизонте. – Я думаю, все это бессмысленно, взрывы бомб ни на один день не приближают освобождение Ирландии. И в то же время я не представляю себе, какой иной выбор может сделать любой уважающий себя парень, выросший в Бэллимерфи, или в Терф-Лодже, или Богсайде, кроме как изготовлять и взрывать бомбы. Мне кажется, все это – трагическая, жалкая и отвратительная возня. Вот что я об этом думаю.
– И ЦРУ тоже участвует в этой возне? – спросила Кэтлин. – Видимо, она не поверила, что я работал на американское правительство.
– Я не знаю. – Мне стало холодно. – Я ведь никогда не был настоящим агентом. В том смысле, что не приносил присягу и все такое прочее. Мне даже не платили, просто просили выяснить кое-что, и я старался это выяснить. Но информацию об ИРА они не требовали. – Все это звучало не слишком убедительно, но другого я сказать не мог. – Для меня это было что-то вроде игры, но у Ройзин все обстояло иначе – для нее это было дело жизни. Именно поэтому она так хотела попасть в «Хасбайа». Она хотела научиться убивать и не мучиться сомнениями. Она хотела завоевать Ирландию для себя, я же стремился просто к хорошей жизни. – Вот почему я убил Лайма и Герри – они стояли на моем пути к золоту. Они не умерли за Ирландию или Америку, они умерли из-за меня. Возможно, это примитивно, но я не хочу притворяться. Я снова вспомнил светившиеся зеленым огнем глаза Лайма, и у меня по спине пробежали мурашки.
Кэтлин долго смотрела на меня.
– Ройзин, наверное, причинила вам сильную боль?
Какой бледный цвет у моря, и какое оно холодное, подумал я.
– Сильнее, чем я мог бы себе представить, – признался я ей.
– Я бы выпила кофе, – произнесла она тихим напряженным голосом.
– Хорошо, – сказал я.
Мы повернулись спиной к морю и пошли домой, и отбрасываемые нами тени были длинными и черными на белом зимнем песке.
* * *
Мы мало разговаривали, пока возвращались к дому, огибая берег бухты. Я нервничал, мне казалось, что Кэтлин не одобряет меня, а у Кэтлин тоже было о чем подумать. Мы говорили о пустяках – о том, как хорошо жить возле моря, что становится прохладно, хотя в общем зима в этом году мягкая. Когда мы подходили к дому, я спросил ее, где она живет, и она сказала – в Мэриленде, неподалеку от родителей, и что она зубной техник-гигиенист.
– Но сейчас я без работы, – добавила она.
– А я не думал, что кризис распространяется и на зубы.
– Я осталась без работы не из-за этого. Я сделала глупость – вышла замуж за зубного врача, ну а теперь мы развелись. Все это довольно скучно. – Она говорила так, как будто смирилась со всем этим. – Хорошо хоть, у нас нет детей.
– А, – сказал я. Это было не очень вразумительно, но больше ничего я сказать не мог. Я волновался – мне очень хотелось понравиться Кэтлин. Я внезапно почувствовал, что мое счастье зависит от того, как относится ко мне Кэтлин. Мне виделась в ней другая – более спокойная и нежная Ройзин.
– Дэвид сбежал с одной из своих пациенток, – продолжала Кэтлин. – Я порой задаюсь вопросом – ну почему мы делаем друг друга несчастными? Так не должно быть, правда?
Я думал о своей мечте – воспитывать детей Ройзин у моря.
– Нет, так не должно быть. – И еще я подумал о Джонни Риордане – все же есть среди моих друзей хоть один счастливый человек. Тут я вспомнил, что нужно позвонить Джонни, но, конечно, не из дома. Может быть, Кэтлин подвезет меня до телефона-автомата в маленьком магазине, что у большой дороги. Но прежде я должен угостить ее кофе.
