– Как это связано с убийством в Праутс-Нек, имевшем место, примерно когда Шейн только родился?
– Предположу то же самое: Байрон Пью употреблял наркотики. Он воспитывался в терапевтическом интернате для трудных детей, и значит, был таким же трудным ребенком, как и эти. Я хочу сказать, что такие мальчики уязвимы для криминального элемента. Они покупали наркотики у кого-то из знакомых, где-то поблизости. Именно так серийные убийцы и половые преступники – кстати, это могут быть одни и те же люди, вспомните Джеффри Дамера, Джона Уэйна Гейси – находят свои жертвы: среди уязвимых, запущенных, никому не нужных подростков. И завлекают их в свои сети с помощью наркотиков. Детектив, вы спрашивали меня, почему фотографии этих ребят представлены здесь, – Харрис указал на экран, – вместе с фотографиями преступников? Потому что связь между ними так же очевидна, как между маслом и джемом. Здесь нет никакой тайны. Это парадигма. Это пример из учебника.
– Вы считаете, – сказала шеф Рейнтри, – что Шейн принял наркотик добровольно? А что, если кто-то дал ему наркотик, подсыпал в еду или что-то в этом роде, после чего убил его?
– Нет, мэм, я стою на том, что это произошло добровольно. Я это вижу. Я вижу больше, чем просто результаты вскрытия. Я нахожу закономерности. Подростки употребляют наркотики, а за этим стоит убийца. Наркотики делают их уязвимой для серийного убийцы добычей.
– А жаба? – спросила шеф Рейнтри. – Она к этому какое имеет отношение?
– Это граничит с сумасшествием, что очевидно. Здесь какой-то фетиш, фиксация, ассоциация. Детская травма, свидетельство чего-то ужасного. Кто знает. Сперва надо поймать безумца, а потом разбираться с его безумием. Я не придаю большого значения лягушкам и жабам. Это просто деталь. Безумные поступки убийц почти случайны. Серийный убийца действует по шаблону.
– Кто владел домом в Праутс-Нек, где нашли тело другой жертвы?
– Семья по фамилии Бьюэлл. Мы не нашли связи между этой семьей, Байроном Пью и Шейном Картером. Все, что их объединяет, – детали убийства, жабы и следы ДМТ. – Харрис захлопнул ноутбук. Шеф Рейнтри поднялась, включила верхний свет и, выключив проектор, вновь села за стол.
– Спасибо, агент Харрис. Как вы думаете, почему убийца Байрона Пью больше не совершал убийств – во всяком случае, тех, о которых нам известно, – на протяжении шестнадцати лет, а потом вновь принялся действовать по старой схеме?
– Это мы выясним, мэм, когда его поймаем. – Он с уважением посмотрел на Билли Рейнтри. – Или ее. Но, как вам известно, большинство серийных убийц – мужчины. – Харрис поднялся, убрал ноутбук в жесткий литой кейс, похожий на те, в каких носят небольшое ядерное оружие. – Если что, я в отеле.
Когда он вышел из конференц-зала, шеф Рейнтри спросила Алекса:
– Ну и что вы обо всем этом думаете?
Алекс посмотрел на белый экран.
– Хорошая презентация. Впечатляющая. Но… – Он медленно покачал головой. – Я просто… в это не верю. Как-то все слишком четко, слишком логично выстроено. – Он посмотрел на шефа Рейнтри. – Вам так не кажется?
– Все, что меня интересует, – правда. И информация, которая может нас к ней привести. Пока такой информации у нас очень мало. Не считая лягушек. Которые, очевидно, что-то значат для убийцы.
– Жаб.
– А в чем разница?
Он постарался вспомнить как можно больше из того, что рассказал профессор Барни.
– Среда обитания. Бородавки. Жабы вырабатывают яд.
– Смертельно опасный?
– Нет. Но… Вы не думаете, что это подразумевает что-то связанное с колдовством, с ведьмами? Шекспир часто пишет…
Шеф Рейнтри с шумом выдохнула.
– Нет. Не думаю. Может быть, вы этого не поймете, потому что вы не женщина. Ведьмы – всегда женского пола. Избитый прием, но попробуйте доказать мне, что я неправа. – Она поднялась. – Что вы планируете делать дальше?
– Хочу поговорить с Итаном Дорром о его брендовых вещах.
26
За обедом Изабель сказала:
– Алекс хочет еще раз с тобой поговорить.
– Твою ж мать. На хрена?
– Итан, прекрати так выражаться.
– Это обязательно?
– Если ему нужно обсудить с тобой…
– Ладно. Твою ж мать.
– Итан! Прекрати!
– Ладно. Когда?
– Не знаю. Он говорил, что вроде бы завтра.
Итан согнулся над тарелкой.
– В школе проходят психологические консультации, как справиться с горем. Мне кажется…
– Я туда не пойду.
– Многие ребята ходят. Я хочу, чтобы ты…
– Ну, а я не пойду.
– Может быть, ты хочешь поговорить с кем-то еще? Роджер сказал, что всегда готов…
– Мам, хватит! Я не хочу об этом говорить. – Он отодвинул тарелку. – Что за дубак! Тут минус десять.
– Нет, не минус десять.
– Утром было минус десять! – завопил он.
– Итан, пожалуйста, не кричи.
– Но это просто бред! Кто вообще так живет? Когда у нас будет нормальная печь?
– Будет.
– Когда?
– Когда я заработаю побольше денег.
– Давай я куплю. Сколько они стоят?
– Около четырехсот долларов.
– Серьезно? А нельзя купить бэушную?
– Нет. Люди пользуются ими, пока не доломают, а потом покупают новые. Как мы. Если бы ее можно было починить, мы бы ее починили.
– Ну, я продам кое-что. И получу деньги.
Она сделала вид, что верит в такую возможность.
– Было бы чудесно.
– Я серьезно. Ты мне не веришь, но ты увидишь.
– Это было бы замечательно. Было бы просто прекрасно, Итан. Ты будешь десерт?
– Нет, спасибо. – Он поднялся. – Я пойду наверх. Лягу в постель, там хоть тепло. – Он отнес тарелку и стакан в раковину, вымыл, поставил на сушилку. – Спасибо за ужин.
Изабель отодвинула тарелку – она почти ничего не съела – и долго сидела за столом, ощущая глубокую тоску. До Итана было не достучаться. И дело было не только в Шейне. С тех пор как ему исполнилось четырнадцать, он изменился до неузнаваемости. Куда делся ее маленький мальчик? Этот долговязый парень, угрюмый, вечно недовольный, каждую секунду готовый взорваться, был ей почти незнаком.
Он подросток, говорили ей все. Добро пожаловать в клуб.
С другой стороны, а как ему было не злиться? Его отец пропал без вести. Его мать – чокнутая тетка, которая вырывает себе волосы, бреет голову, потеряла работу и одевается как ведьма. И они живут в холодном доме.
Слава богу, он не знал и половины всего. Например, как она себя чувствовала по утрам, прежде чем находила силы встать с постели и вывести Флинна на прогулку. Ставить одну ногу перед другой, чтобы окончательно не спятить, – и это, как она чувствовала, не за горами.
Она злилась на себя, мучилась страхом из-за денег, из-за того, что понятия не имела, как оплатить обучение в колледже (если он поступит), из-за той ужасной пропасти, что зияла перед ними обоими. Она чувствовала стыд, что оказалась никчемной матерью. Почти непреодолимый страх, что все рухнет и что она потеряет дом, если не сможет заработать денег. Она даже хотела предложить Итану устроиться на работу – настоящую работу, а не то, чем он занимался сейчас, – раз уж он все равно не ходит в школу. Им нужны были деньги, и годился любой вариант.
Она тоже изменилась. Должно быть, он это видел. Она становилась счастливее, когда пила.
Она убрала тарелку и вымыла посуду. Ей противно было жалеть себя. Она заварила чашку травяного чая, хотя ее попытки соблюдать здоровое питание, по всей видимости, не особенно помогли – где же здоровье?
Поставив чашку на стойку, она заметила голубую баночку, которую дал ей Роджер. Он наклеил на нее бумажную этикетку с надписью курсивом, выведенной чернилами: «Электуарий Боулза. Благотворный тоник для поднятия духа и улучшения настроения».
Изабель развязала веревку, сняла ткань и чихнула. Пахло чем-то острым, землистым. Травы, цветы, немного коры ивы, сассафрас, то-то и то-то, ложка меда. Темная, как тапенада [242], жидкость. Изабель окунула туда палец, поднесла его ко рту и пососала. Что-то вроде корневого пива, не слишком сладкое. Намазала немного на чипсину из лаваша. С чаем пойдет. Что-то в ней, что противилось ужину, этому не противилось. Мысль о Шейне вновь нахлынула на нее, как холодная волна. Изабель вздрогнула. Что такое? Да, ей тоже было больно оттого, что Шейна не стало. Он часто к ним приходил, обедал с ними, оставался верным другом Итану в том возрасте, когда ребята то и дело оставляли старых друзей и заводили новых. Красивый, чувствительный мальчик.
