Когда Пеони увидела то, что стояло внутри здания, призраки прошлого отрастили ноги и понеслись вскачь. Цвет машины едва можно было разглядеть под слоями пыли, черепицы и камня, но форму она ни с чем не смогла бы спутать. Старый «Бентли», изуродованный аварией, унесший с собой жизни троих человек, стоял и ждал ее.
В этот момент Пеони осознала, что заблуждалась. Много лет назад она предсказала будущее, но только сейчас поняла, насколько ошиблась.
Прошло несколько минут. Звуки крушения паба привлекли чужое внимание, кто-то направился к ней. Стоило бы бояться, что ее здесь заметят, но в голове кружилось слишком много увесистых мыслей.
Она сделала напряженный вдох через нос, сжала челюсть и кивнула разрушенному зданию.
– Хватит, – сказала она.
А затем продолжила свой путь, теперь уже чуть быстрее, потому что пункт назначения изменился.
Глава 1
1 ноября
Осень пришла в Касл-Нолл внезапно, будто, пока я спала, стихия сменила декорации природы как задник театральной сцены. Я так привыкла к ленивой мороси Лондона при смене времен года, что утром, увидев из окна буйство красок, вскочила, оделась и побежала на улицу, как ребенок, который открыл глаза в рождественское утро и заметил снег.
Я замедляюсь, только чтобы заварить кофе. Быстро переливаю его в термос. Я укутана в огромный пуловер, связанный в технике фейр-айл [253], а ноги спрятаны в еще не разношенные резиновые сапоги. Надеюсь, сегодня удастся их хорошенько испачкать. Ничто так не выдает неопытного деревенского жителя, как чистые резиновые сапоги, на которых нет ни комочка грязи, а я стараюсь убедить местных (и себя), что приехала не просто поиграться в наследницу поместья.
Но пока мои карманы все полнятся принесенными с улицы безделушками – я не могу пройти мимо желудя или блестящего каштана, – а человек, который провел в Касл-Нолле всю свою жизнь, вряд ли стал бы таким заниматься, если ему, конечно, не лет десять. Этим утром я шагаю по двору, вбираю в легкие пропахший увяданием, землистый воздух и пытаюсь найти новые источники вдохновения для книги. В саду туман сбивается в лужицы, предвещая морозный день.
Я продолжаю убеждать себя, что загородная жизнь мне подходит. Что она питает во мне писателя, что я наконец-то нашла свое место. Эту мантру я повторяю каждое утро, прогуливаясь через земли Грейвсдаунов к деревне. Говорю себе, что атмосфера паба, в который я прихожу писать, идеальна для того, чтобы начать фонтанировать идеями для детектива. Свет здесь приглушен, люди приходят и уходят, и их болтовня не смолкает ни на секунду.
Каждый день я занимаю одно и то же место в «Мертвой ведьме» у камина и изучаю меню с уверенностью человека, чей банковский счет недавно пополнился как минимум миллионов на сорок [254].
И чаще всего я верю себе, когда говорю, что каракулям, которые я успеваю нацарапать за день, просто нужно время, и они вырастут во что-то грандиозное. Чаще всего.
Но не сегодня.
Прогулка в тумане быстро превращается в мучительный марш, потому что сапоги сильно натирают. Утренний настрой стремительно сдувается до тревоги. Привыкнуть к жизни за городом будет совсем не так просто, как я рассчитывала. Особенно после Лондона, где я порхала с мамой из галереи в галерею и выживала на сэндвичах с сыром. Я, как бы глупо это ни было, по ним скучаю. Не по отвратному дешевому хлебу и яркой горчице со вкусом гуаши, конечно. По человеку, которым я тогда была.
Самая большая проблема – непосредственно дом. Летом Грейвсдаун-холл был гораздо теплее – и не только в плане температуры. Лучи летнего солнца постоянно били сквозь ромбы кристаллов-решеток на окнах, отбрасывая на пол настоящий калейдоскоп солнечных зайчиков. Сады были не чем иным, как произведениями искусства. Я до сих пор плачу садовникам тети Фрэнсис, но ее постоянный сотрудник Арчи Фойл оставил подстригание живых изгородей, которые обрамляют длинную подъездную дорожку, в прошлом. Без его насвистываний и болтовни двор как-то опустел.
В августе Грейвсдаун-холл был загадочным местом – с кучей тайн и опасностей, благодаря которым я чувствовала себя живой, и, что важнее всего, большим количеством людей. Внучка Арчи – Бет, которая раньше готовила для тети Фрэнсис, постоянно заходила, пекла что-нибудь вкусненькое, пока мы пытались раскрыть убийство тети. Убийство, которое, кстати говоря, было предсказано гадалкой по имени Пеони Лейн еще в 1965 году. Тетя всю жизнь пыталась избежать такой смерти. Безуспешно, как оказалось. Я постаралась убедить Бет остаться и работать в прежнем режиме, но она сказала, что теперь в этом доме ей слишком грустно.
Есть ощущение, что после того, как я унаследовала поместье Грейвсдаун, местные отвернулись от меня. Возможно, мне только кажется. Просто деревушка такая маленькая… Если выходить из дома – а я это делаю часто, – то просто невозможно ни на кого не наткнуться. А если ты не натыкаешься… Скорее всего, тебя избегают.
Я раскручиваю крышку термоса и делаю скромный глоток обжигающей жидкости. Может быть, меня все еще считают чужаком? К тому же как только убийство тети было раскрыто, по всей деревне явно поползли слухи, что у нее обнаружилась целая комната, забитая папками с компроматами на каждого.
Я часто думаю о своих попытках завязать разговор с почтальоном на прогулке или с барменами в «Мертвой ведьме». В ответ я получала только натянутые улыбки. Очевидно, что при виде меня люди думают о собственных секретах. Задокументировала ли их тетушка, добралась ли до этих тайн я?
Мысли сами возвращаются к дому. Правильно ли я сделала, решив остаться? Осень обхватила поместье в свои морозные объятия – солнце реже оставляет на полу калейдоскопы, дружелюбные розы в саду превратились в коллекцию шипов, пускающих длинные тени. Когда ночью я остаюсь единственным человеком на все семнадцать спален, библиотеку, три гостиные, зал для принятия гостей, веранду и кухню размером с лондонскую квартиру, мне безумно хочется, чтобы мама включила музыку на полную, а я взяла в руки сэндвич с дешевым сыром.
Ноги сами привели меня к окраине сада, и, выйдя из витиеватых железных ворот на заросшие поля, окаймляющие границу леса, я вдруг заметила какую-то фигуру в тумане. Я, щурясь, приглядываюсь – может, это лошади с фермы Фойлов сбежали? Фигура приближается ко мне неуклюжей походкой, и мне удается разглядеть сутулые плечи и узор на шерстяной шали.
– Здравствуйте? – говорю я.
Мы на частной земле, но местные нередко сюда забредают. Гость молчит, но, когда клубы тумана расступаются, я вижу перед собой красивую пожилую даму. У нее длинные белоснежные волосы, собранные в толстую косу, которую она заколола вокруг головы. Женщина сутулится из-за морозца, но, как только мы встречаемся взглядами, незнакомка выпрямляется. Дама выглядит лет на семьдесят пять – восемьдесят, но сразу видно, что всю жизнь она тщательно заботилась о своем здоровье. Судя по одной только осанке, на коврике для йоги она меня уделает.
Я открываю рот, собираясь вежливо заметить, что она незаконно проникла на чужую землю, но вдруг понимаю: мое одиночество достигло такого масштаба, что, окажись она приятной дамой, я с радостью приглашу ее на прогулку. Она коротко кивнула… словно узнав меня. Не знаю, как по-другому описать это движение. Я смотрю в ее глаза и будто отправляюсь в путешествие во времени. Они у нее светло-зеленые, но я замечаю в них карие пятнышки. Никогда не видела таких глаз – будто смотришь на что-то редкое, необработанный изумруд или нити золота, рассекающие самый обычный камень.
– Я знала, что найду тебя здесь, Энни Адамс, – говорит она.
Голос у нее медовый, глубокий и мелодичный, но с какой-то острой хрипотцой. Словно в мед плеснули каплю виски, чтобы сбалансировать сладость. Я замечаю, что на каждом тонком пальце у нее надето по крупному серебряному кольцу – некоторые с бирюзой или янтарем, другие с аммонитами или крошечными листиками в эпоксидной смоле. Под шалью, в которую она кутает шею, заметны ряды серебряных цепочек. Думается мне, что на конце каждой висит что-нибудь интересное.
