МУР 1951 (СИ) - Симович Сим

— Она, — тихо, но со стальной тяжестью произнес Платонов, пряча тестовый листок во внутренний карман москвички. — Писал лично Коренев. Без лаборантов и машинисток, сам ночами выстукивал каждую кляузу.

— Адрес его знаешь? — Громов поправил кобуру под ватником, и в его здоровом глазу зажегся тот недобрый, холодный свет, с которым фронтовые разведчики уходили в ночные рейды за линию фронта.

— Земляной Вал, дом тридцать два. Купеческий особняк, отдельная квартира на бельэтаже.

— Ну так чего мы ждем, старлей? — осклабился капитан, плотно притворяя дверь доцентского кабинета. — До рассвета еще два часа. Самое время навестить дорогого коллегу и справиться о его драгоценном здоровье. У меня к этому писателю накопилось очень много сугубо медицинских вопросов.

Глава 34

До Земляного Вала добрались на попутном грузовике с пустыми молочными флягами, дребезжавшими в кузове на каждом ухабе Садового кольца. Шофер, пожилой мужик в засаленном ватнике, высадил оперов у чугунной решетки старого трехэтажного особняка, прятавшегося в глубине темного двора за вековыми липами.

Город в пятом часу утра был безлюден и глух. Мокрый мартовский снег перешел в колючую ледяную крупу, серо шуршавшую по жестяным карнизам и мутным стеклам полуподвалов.

Платонов и Громов поднялись по широкой парадной лестнице с витыми коваными перилами на бельэтаж. Здесь, в отличие от обычной басманной коммуналки, пахло не кислыми щами и горелым керосином, а застарелым духом купеческого благополучия: вощеным дубом, дорогим табаком и тяжелой сытостью отдельных барских квартир, чудом уцелевших в послевоенной тесноте.

На массивной дубовой двери темнела новенькая костяная пластинка с аккуратной гравировкой: «Доцент Аркадий Ильич Коренев». Под табличкой тускло поблескивала полированная латунная пуговица электрического звонка.

Платонов нажал кнопку и не снимал пальца добрых две минуты.

Зуммер за тяжелой филенкой зашелся противным, надсадным дребезжанием, вспарывая сонную тишину парадного подъезда. Вскоре за створкой послышались торопливые, шлепающие шаги в мягких туфлях, скрипнул паркет, и раздраженный, сиплый со сна голос осведомился с характерной профессорской спесью:

— Кого там черти носят в такую рань? Перестаньте трезвонить, я сейчас же вызову коменданта и милицейский наряд!

— Открывай, доцент, — негромко, но с такой ледяной, металлической отчетливостью произнес Алексей, вплотную прижавшись к дверной щели, что шаги за порогом мгновенно замерли. — Московский уголовный розыск. Не снимешь цепочку через пять секунд — высадим дверь вместе с косяком, а понятыми позовем соседей-железнодорожников с третьего этажа. Им будет очень любопытно посмотреть, как живет ученый секретарь партийного бюро.

Щелкнул внутренний замок, жалобно звякнула латунная цепочка, и тяжелая створка приоткрылась ровно настолько, чтобы из темной прихожей показался жирный кончик носа в золотом пенсне на шелковом шнурке.

— Вы… вы с ума сошли⁈ — зачастил Коренев, близоруко щурясь на стоящих на площадке людей. Доцент был в расстегнутом темно-бордовом стеганом халате с шелковыми кистями, из-под которого виднелись полосатые фланелевые кальсоны. — Я ответственный научный работник, кандидат наук! Какое право вы имеете ломиться ко мне среди ночи⁈

Громов не стал тратить слова на пустые препирательства. Капитан навалился широким плечом на дубовый торец, с легким сухим треском сорвав страховочную планку из известки. Створка распахнулась настежь, хозяин квартиры кубарем отлетел в глубь прихожей, едва не опрокинув высокую деревянную вешалку с каракулевыми шубами.

Платонов шагнул следом, аккуратно затворил за собой дверь и повернул нижний засов, отрезая лестницу.

Квартира доцента поражала кричащим, мещанским уютом, какой редко встречался в полуголодной столице пятьдесят второго года.

В просторном холле стоял тяжелый аромат жареного натурального кофе, дорогого лавандового одеколона и нафталина. Стены гостиной, куда сыщики прошли не разуваясь, были сплошь затянуты выцветшими бордовыми обоями с золотым тиснением; на широком резном буфете темнели стопки кузнецовского фарфора и толстостенный хрусталь, а посреди комнаты высился круглый стол мореного дуба, накрытый тяжелой скатертью с бахромой.

— Вы за это ответите… — бледнея и задыхаясь от унижения, забормотал Коренев, торопливо запахивая халат на круглом брюшке. Пальцы доцента мелко плясали, с трудом нащупывая пуговицы: — Я нахожусь на прямой связи с Особым сектором госбезопасности! Я лично позавчера беседовал с подполковником Бородиным! Вас обоих под трибунал отдадут до полудня!

— С Бородиным, говоришь? — Платонов сбросил мокрую фуражку на край стола, опустился в глубокое кожаное кресло и достал из кармана сложенный вчетверо машинописный лист с кафедры. — Это с тем самым Бородиным, которому ты отнес кляузу на профессора Шестакова? Ту самую, что отстукал на институтском «Ундервуде» с битой буквой «е»?

При этих словах спесь с лица хозяина дома начала сползать, словно весенняя побелка со стены под дождем. Глазки за толстыми стеклами пенсне испуганно забегали по углам комнаты:

— Какая… какая машинка? О чем вы говорите? Я лишь выполнил свой гражданский долг! В медицине вскрываются факты вредительства, враги народа травят советских ответственных работников, а Шестаков покрывал буржуазные методы…

— Заткни фонтан, доцент, — Громов подошел вплотную, нависая над хозяином квартиры серой гранитной скалой. Капитан сунул руки в карманы галифе, чуть подавшись вперед, и в его единственном зорком глазу вспыхнул такой недобрый, фронтовой огонек, что Коренев инстинктивно вжал голову в плечи. — Мы с напарником только что из твоего кабинета на Пироговке. Читали протокол ученого совета за ноябрь пятидесятого. Помнишь, как Николай Петрович твою докторскую диссертацию в клочья разнес при всем честном народе? Шарлатаном назвал за опыты с ртутными порошками. Ты тогда на весь коридор визжал, что сживешь старика со свету. Сжил? Доволен?

— Это научная полемика! — взвизгнул Коренев, отступая спиной к высокой изразцовой печи в углу залы. — Вы не имеете права вмешиваться в дела идеологического контроля! Я буду кричать!

— Кричи, гражданин хороший, — спокойно усмехнулся Платонов, медленно осматривая комнату наметанным взглядом криминалиста.

Опыт оперативника подсказывал: мелкие академические интриганы, готовые ради теплого кресла отправить учителя на плаху, почти никогда не бывают бескорыстными борцами за идею. Жажда власти у таких людей всегда идет рука об руку с животным накопительством.

Взгляд Алексея скользнул по стенам и остановился на голландской печи, облицованной белыми рельефными изразцами. В нижнем поясе кладки, возле самого плинтуса, где кирпич прогревался слабее всего, алебастровый шов вокруг одной из квадратных плиток выглядел подозрительно свежим — без желтоватого налета сажи и пыли, покрывавшего соседние швы.

Платонов поднялся из кресла, подошел к печи, достал складной трофейный нож и поддел лезвием нижний край изразца.

— Что вы делаете⁈ Это порча государственного имущества! — в панике заверещал доцент, бросаясь к сыщику, но тяжелая ладонь Грача, опустившаяся ему на плечо, моментально припечатала медика к полу с силой железнодорожного пресса.

— Стой смирно, Айболит, — прорычал капитан, чуть сжав пальцы. Коренев охнул от боли в ключице и присел на корточки. — Стой и любуйся, как МУР ревизию проводит.

Изразец отошел от кирпича без особого сопротивления. За ним открылась глубокая, продолговатая ниша в теле дымохода, аккуратно вычищенная от сажи и выстеленная промасленной бумагой.

Платонов запустил руку в темный проем и вытащил на свет тяжелый, увесистый предмет, зашитый в старый суконный чулок и туго перетянутый шпагатом.

Сыщик вернулся к столу, распорол сукно острием ножа и с глухим, маслянистым перезвоном вытряхнул содержимое прямо на дубовую столешницу.

По полированному дереву веером раскатились золотые монеты царской чеканки.