Дни прощаний - Зентнер Джефф

Я начал потеть еще в прохладном кондиционированном воздухе колледжа, а на улице настоящая баня. Пот каплями стекает по моему лбу, рубашка прилипла к спине, словно лист к мокрому от дождя оконному стеклу. Когда мы наконец добираемся до машины Джесмин, кажется, что мы прошли целую милю.

Слышится скрежет ржавого металла, когда она открывает багажник пикапа.

– Залезай.

Я коротко киваю, орошая землю каплями пота, а затем сажусь в машину, опустив голову, словно произнося молитву. Спасибо, Господи, за дар, который ты мне послал, дав пережить позорную паническую атаку на глазах у всех в первый учебный день, в том числе и у сестры-близнеца моего лучшего друга, которого я убил, сестры, теперь ненавидящей меня и мою новую (и единственную) подругу, Джесмин, которая была девушкой ее брата-близнеца. Пусть этот день станет моим ежедневным унижением. Аминь.

Джесмин что-то ищет в кабине. Наконец она приносит колючее серое одеяло, пахнущее сеном, расстилает его в багажнике пикапа, соорудив что-то вроде походной постели, а затем сворачивает мой пиджак, превращая его в импровизированную подушку.

– Ложись. – Она хлопает рукой по одеялу.

Откинувшись на спину, я щурюсь от яркого света.

– Прости, что из-за меня твое одеяло станет мокрым от пота, – хриплю я.

– Ты мне нравишься, поэтому мне будет все равно, даже если ты измажешь все мое походное одеяло, – откликается она. – Согни ноги. Вот так. – Она захлопывает заднюю дверь. Теперь я надежно скрыт от посторонних глаз.

Голова Джесмин показывается в окне за бортом моей походной постели, черты ее лица едва различимы на фоне яркого неба. Она касается моей щеки прохладной мягкой ладонью.

– Что я могу…

– Иди. Со мной все будет в порядке. Я позвоню Джорджии или придумаю что-нибудь еще.

– Сегодня первый день, а я опоздала.

– Так это же круто.

– У тебя есть мой номер. Напиши, если тебе что-нибудь понадобится. Я буду незаметно проверять сообщения.

– Ты сможешь сделать так, чтобы сюда не ззаявилась медсестра Энджи? Скажи, что я ушел домой.

– Поняла.

– Спасибо.

– Не за что. Ладно, я пойду.

– Тебе, наверное, кажется, что я ненормальный.

– Вовсе нет. Мы обсудим это. – Она снова касается моей щеки, а затем скрывается из виду. Я слышу быстрое цоканье ее каблуков, когда она бежит в сторону здания.

Я достаю телефон, чтобы позвонить Джорджии, но решаю, что лучше немного полежу здесь и соберусь с силами. И я уже не собираюсь провести весь день на занятиях. У меня нет сил. И я… О черт, какой конфуз. Только теперь до меня начинает доходить, что произошло. Мои щеки пылают. Подобно тому, как лыжи помогают уменьшить давление человеческого тела на снег, равномерно перераспределяя вес, и не дают провалиться в сугроб, унижение, распределяемое между несколькими людьми, не дает пасть слишком низко. А теперь я остался совсем один.

Голова пульсирует от боли. Я потираю выступившую на лбу болезненную шишку. Глаза полны слез. Одна горячая слеза скатывается по щеке и мягко падает на одеяло для наблюдения за звездами. Нет, лучше так: одеяло, на котором Джесмин с Эли смотрели на звезды (и не только?). Значит, сегодня я отнял у тебя уже две вещи, Эли. Твой билет на концерт Диэрли и место на звездном одеяле. Но если это тебя хоть немного утешит, я дорого заплатил за это, испытав настоящее унижение. И не сомневаюсь, что Адейр сделает все, чтобы я заплатил еще больше, если судья Эдвардс не доберется до меня первым.

Я вглядываюсь в сияющее голубое небо, обрамленное металлом стенок пикапа Джесмин. Вот теперь все четверо членов Соусной Команды лежат в ящиках. Только я – единственный, кто не пребывает в полной темноте. И Эли я тоже считаю, хотя его кремировали. Теперь он лежит в урне, а это тоже что-то вроде ящика. Там внутри темно.

Я задаюсь вопросом о том, успели ли они за мгновение до смерти взглянуть в небо, открывшееся им через оторванную крышу машины Марса, как это делаю сейчас я. Меня «заверили», что смерть была мгновенной, словно это могло успокоить.

Мне отчаянно хочется, чтобы пошел дождь. Ливень. Такой сильный, что смог бы очистить меня от беспокойства и тоски, такой яростный, что смыл бы с меня печать смерти и унес ее с собой в потоках речной воды в далекое море.

Глава 15

Блейк заглядывает в боковое стекло пикапа.

– Привет, засранец, – тихо произносит он.

– Привет, – отвечаю я. Рядом с Блейком появляются улыбающиеся физиономии Эли и Марса.

– Получилось неплохо, – сказал Марс. – Конечно, до Блейка тебе далеко. Но тоже неплохо.

– До Блейка не далеко только мне, – заявляет Блейк. – Но согласен, это было вполне прилично.

– Спасибо, – говорю я. – Возможно, если бы я сделал это специально, все выглядело бы гораздо смешнее.

– Когда ты ударился башкой в самом конце, это было круто. Это уже выглядело не просто забавно, а комично, – продолжает Блейк. – Вот в чем секрет комедии – всегда необходим следующий шаг.

– Только в другой раз, – советует Эли, – попытайся действовать так, чтобы не навредить себе. Получается гораздо смешнее, когда люди не беспокоятся о твоем здоровье. Никому не охота брать на себя такой груз вины.

– Спасибо, чувак. Это хороший совет, – отвечаю я. – Вина действительно бьет больно.

Я продолжаю массировать шишку, вскочившую над правым глазом. От пульсирующей боли в этом месте у меня раскалывается голова. Не сомневаюсь, что от удара бровь вскоре опухнет так, что сузит мое поле зрения, и эта мысль сводит меня с ума. Оказывается, нет ничего смешного в том, чтобы не только на две минуты вырубиться на глазах у однокурсников в первый учебный день, но еще и врезаться головой в стену. Я смотрю на лениво ползущее по небу пышное облако желтовато-белого цвета, и мои мысли разом утихают. Облако сначала напоминает собаку, а затем лягушку. Выступы на поверхности моей импровизированной постели начинают врезаться в спину. Я перекатываюсь на бок, достаю из кармана телефон и несколько секунд держу его в руке. Откуда-то издалека до меня доносится какой-то приглушенный шум, потом хлопает дверца машины и слышатся торопливые шаги. Затем все стихает, кроме далекого шуршания автомобильных шин и мелодичного стрекота насекомых в траве. Вокруг меня бурлит невидимая жизнь.

Я набираю номер Джорджии.

– Карвер? Разве ты не должен сейчас быть на занятиях?

– Только не волнуйся, – говорю я, и мой голос дрожит.

– Не буду, но объясни, что происходит.

– У меня снова случилась паническая атака. – Я прямо вижу, как Джорджия борется с желанием ляпнуть: Я же тебя предупреждала.

– Черт! Ты в порядке?

– Гм.

– И конечно, ты позвонил мне, а не маме.

– Да.

– Ты сейчас где? У медсестры?

– На парковке.

– Понятно.

– Ищи белый пикап «Ниссан». Я лежу в кузове.

Она смеется, но смех тут же обрывается.

– Чувак. У тебя сегодня…

– Самый паршивый на свете первый учебный день.

– Я скоро приеду за тобой. Но придется поторопиться, меня ждет работа.

– Отлично.

Я разъединяюсь, потом лежу с закрытыми глазами, рассматривая калейдоскоп узоров на внутренней стороне век. Наконец рядом с пикапом останавливается машина. Я все еще лежу неподвижно, хотя и слышу, как открывается дверца. Я не могу рисковать, не зная точно, что это Джорджия, на сегодня с меня хватило оплошностей. Не хочется вылезти из кузова пикапа и наткнуться на незнакомцев, которые вызовут копов.

Слышатся шаги, и в окне появляется лицо Джорджии, темное, как и у Джесмин, на фоне яркого неба. Я вздрагиваю, хотя и ждал ее. Несколько мгновений мы смотрим друг на друга.

– Карвер, – тихо произносит она и протягивает руку к моей шишке.

Я морщусь и мягко отвожу в сторону ее руку.