– Ну, это был хороший отдых, – сказал он, встав на колени и складывая одеяло. Он попросил Патрисию посторониться, пока убирал одеяло и ковер обратно в шкаф.
Дядя Гас на пару сантиметров приоткрыл двери гармошкой и выглянул наружу.
Убедившись, что поблизости никого нет, он раскрыл ее полностью, и они оба вернулись в кабину.
По дороге домой дядя Гас сказал:
– Я не хочу, чтобы ты рассказывала маме или папе, тете Джанет или кому-либо еще о нашем маленьком отдыхе.
– Почему? – спросила Патрисия.
– Они могут на нас рассердиться. Все знают, что ты моя любимая маленькая девочка, а я – твой любимый дядя. Они могут на нас рассердиться, потому что мы так сильно друг друга любим. Взрослые называют это ревностью. Ты когда-нибудь слышала это слово «ревность»?
– Нет, – пожав плечами, сказала Патрисия.
– Ну, они называют это ревновать. Если ты им расскажешь, они могут заревновать – если тебе поверят.
– Почему нет? – озадаченно спросила Патрисия. Все это было ново и сбивало с толку.
– Они могут подумать, что это ложь, – непринужденно сказал дядя Гас, – как тогда, когда ты солгала в школе о сестренке.
Патрисия покраснела и посмотрела в окно. «Откуда он об этом узнал?» Должно быть, ему рассказала мать.
– Разумеется, твоя мать мне рассказала, – произнес дядя Гас, словно читая ее мысли. – Она и отцу рассказала, просто он пообещал ничего тебе об этом не говорить.
Дядя Гас протянул руку и сжал ее колено.
– Дорогая, я единственный, кому ты можешь доверять. И я всегда буду тебе верить, несмотря ни на что. Но давай не будем им ничего рассказывать. То, что мы делаем в конфетном фургоне, будет нашим секретом, хорошо?
Патрисия ответила не сразу. Она все еще была смущена, все еще глядела в боковое окно на освещенные витрины магазинов на Милуоки-авеню, одна за другой вспыхивающих в какой-то темной нише ее все более запутывающегося юного разума одновременно с назойливо повторяющимся вопросом: «Я в беде?»
Сама она ответить не могла.
– Хорошо? – уговаривал дядя Гас.
– Хорошо, – произнесла она.
Патрисия не рассказала.
Рассказала только спустя годы, когда ее жизнь обернулась трагической катастрофой.
В маленькой комнате для свиданий Патрисия, поняв, что она сейчас рассказала, замолчала и едва ли не в шоке уставилась на сестру Берк.
Она начала сеанс с того, что поведала монахине о покаянии на занятии «покажи и расскажи» и, прежде чем успела осознать сама, рассказала о Гасе Латини то, что было похоронено у нее в голове долгие годы.
– Это был не отец, – пробормотала она. – Это был дядя Гас. Мужчиной в кошмаре был он. Я… не понимаю…
– Порой, когда разум не хочет иметь с чем-то дело, – объяснила сестра Берк, – он хоронит это глубоко в подсознании. Потом жизненные ситуации могут всколыхнуть то, что похоронено, снова вытолкнуть на поверхность разума. И тогда два уровня, два разных времени, нередко смешиваются. Те мелкие происшествия с отцом – казалось, Триш, совсем незначащие происшествия – разбудили все похороненные воспоминания об этом дяде Гасе. А поскольку перед тобой был уже не дядя Гас, а отец, твой разум совершил подмену.
– Боже мой, – тихо сказала Патрисия, медленно покачав головой. – Все эти годы…
– Для человеческого разума время почти ничего не значит, – сказала сестра Берк. – Дети очень часто хоронят свои плохие воспоминания на двадцать лет и даже дольше. Когда маленькие девочки подвергаются домогательствам, подробности они могут начать вспоминать только уже женщинами за тридцать. Сколько тебе сейчас?
– Через несколько месяцев будет тридцать три.
Сестра Берк кивнула. Пример, как по методичке.
Патрисия уставилась в пространство.
– Неудивительно, что я их ненавидела…
– Кого ненавидела?
– Мать, отца…
– Как ты думаешь, почему ты их ненавидела?
– Из-за того, что сделал со мной дядя Гас. Они должны были знать. Они должны были это остановить…
Она повернулась и с горечью посмотрела на сестру Берк.
– Это продолжалось годами…
12
Май 1964 года – июнь 1966 года
Долгое время дядя Гас не заходил с Патрисией дальше проделанного в первый раз, только стал откровеннее. Однажды одеяло соскользнуло с его поднятых колен, и она, почти как загипнотизированная, смотрела, что делает Гас, а тот, казалось, с еще большим удовольствием наблюдал за ней. Маленькая девочка увидела, как из большой розовато-пурпурной головки брызнул «сок» – так назвал его дядя Гас. И она поняла, зачем был нужен носовой платок.
С того дня Гас больше не заботился укрываться одеялом, а стелил его на ковер. Потом просто ложился с ней рядом, расстегивал молнию и принимался мастурбировать.
Только когда Патрисии было восемь, почти девять, Гас пошел дальше. Однажды теплым весенним днем за пару месяцев до ее девятого дня рождения Гас вообще снял брюки и трусы, и Патрисия впервые увидела член взрослого мужчины.
И испугалась – здоровый волосатый мешочек, густые черные волосы в паху и выше на большом животе, прямо человекообразная обезьяна, и нависает над ней, грозя обрушиться ей на лицо и задушить. Она заплакала.
– Милая, в чем дело? – с искренней тревогой в голосе спросил дядя Гас.
– Ты… меня… пугаешь… – всхлипывала Патрисия.
– Ой, дорогая, извини, я не хотел. Он упал на колени, чтобы обнять и успокоить девочку. Эрегированный член торчал между ними.
– Патти Энн, я никогда не хотел тебя пугать. Ты же знаешь, что дядя Гас тебя любит.
Он поцеловал ее в каждую щеку, потом отстранил на расстоянии вытянутой руки.
– Ты же знаешь, что штуковина дяди Гаса никогда тебе ничего плохого не сделает? – спросил он с улыбкой. – Ни раньше, ни теперь?
– Да…
– Вот видишь. Я снял штаны просто потому, что сегодня тепло. Можешь и ты, если хочешь.
– Я не… хочу, – сказала Патрисия.
– Тебе и не обязательно, дорогая, – проворковал он. И вдруг сказал: – Эй, у меня есть идея! Давай сегодня мой сок добудешь ты?
– Я? – нахмурилась Патрисия. – Как?
Гас взял ее маленькие ладошки…
* * *
Если из-за того, что делал Гас с Патрисией, в ней что-то переменилось, этого, похоже, никто не заметил. Приходя в гости, Гас вел себя как всегда, а Фрэнк и Мэри Коломбо принимали его с прежним радушием. Ни тетя Джанет, ни дядя Фил, ни другие близкие к семейству Коломбо люди отношения к Гасу Латини не изменили, равно как он к ним. Патрисия думала, не изменилось ничего, кроме нее самой. Почему-то это казалось неправильным, хотя она не знала почему.
В школе в ней тоже никто перемен не заметил. Свою учительницу, мисс Робин, она любила больше всех остальных учителей. Мисс Робин казалась много моложе большинства учителей начальной школы Тэлкотт. Хорошенькая, с короткими темными волосами, она умела увлечь детей на уроке. Патрисия нередко подумывала рассказать мисс Робин о дяде Гасе и спросить ее, можно ли делать то, что он хочет, если он друг мамы и папы и говорит, что ее любит. Патрисия даже вообразила, что мисс Робин улыбнется и ответит: «Конечно, Патти, дорогая, все в порядке! Даже не думай об этом». Как хорошо было бы рассказать кому-нибудь, чтобы кто-нибудь взрослый успокоил ее, сказав, что она делает все нормально.
Но у нее никогда не хватало смелости признаться мисс Робин. Она все время вспоминала, что дядя Гас велел не рассказывать никому.
Шли годы на Огайо-стрит, и Фрэнк Коломбо, как и обещал, стремился продвинуться по службе, чтобы семья жила лучше. Мечта о доме в пригороде пока оставалась мечтой, а по мере дальнейшей деградации нижнего Вест-Сайда Фрэнку становилось все важнее переселить семью. Фрэнк неуклонно рос по служебной лестнице огромного консолидационного склада «Вестерн Ауто». Благодаря пятнадцатилетнему стажу работы за плечами и репутации надежного и эффективного сотрудника он пользовался уважением как профсоюзов, так и начальства, и его прочили на должность управляющего всем складом. Он уже возглавлял отдел погрузочно-разгрузочных работ и сплотил небольшую группу лояльных подчиненных, включая неизменно поддерживавшую его секретаршу Джеральдин Стрейнис.
